им. И не на какое-то время, а навсегда.
Как только он умолк, в чудесном согласии с его словами церковь заполнили звуки органа, которые поддержал хор, исполнивший песнопение о том, как мир нуждается в любви.
Каждый раз, когда преподобный Маккин слушал это удивительно стройное звучание голосов, мурашки пробегали у него по коже. Он подумал, что музыка — величайший дар людям, один из немногих, способных настолько перевернуть душу, что содрогается и тело.
Он прошел к клирикам по другую сторону алтаря и оставался там до завершения службы, глядя на заполнивших церковь прихожан.
Его ребята, помимо тех, кто дежурил в общине, сидели на первых скамьях. Как и во всем прочем, он предоставил им свободу решать, молиться ли и присутствовать ли на церковной службе. «Радость» — это место человеческого обращения и только потом религиозного. Тот факт, что общиной руководит католический священник, никак не влиял на выбор ребят. Но он понимал, что они пришли в церковь ради него, зная, что порадуют его, если примут участие в этом единении.
И пока что этого ему было достаточно.
Церковь Святого Бенедикта находилась в центре жилого квартала Бронкса, получившего название Кантри-клаб, где проживали в основном люди итальянского и испанского происхождения, их легко было распознать среди присутствующих по характерной внешности.
В вестибюле церкви на стене возле статуи Мадонны размещались медные таблички в память о покойных прихожанах. В основном итальянские или испанские фамилии. И в самом деле, в течение дня, дабы не обидеть ни одну из этнических групп, служба велась в церкви на разных языках.
Маккин прошел к алтарю и принял облатку из рук приходского священника, который не преминул взглядом выразить ему благодарность за проповедь. Под чарующие звуки музыки, которые вместе с запахом ладана заполняли церковь, преподобный Пол Смит довел службу до конца.
Спустя некоторое время священники стояли, как обычно, у порога, провожая верующих, обмениваясь с ними впечатлениями, слушая их рассказы или делясь приходскими новостями. Зимой подобные беседы велись обычно в вестибюле, но в этот прекрасный апрельский день все выходили на улицу и задерживались на ступенях храма.
Отец Маккин выслушал поздравления по поводу своего комментария к Евангелию. Эллен Карраро, старшая сестра поварихи, с блестящими от волнения глазами, заговорила с ним о своем артрите, Роджер Броуди, плотник-пенсионер, который иногда оказывал приходу бесплатные услуги, пообещал придти завтра в «Радость» и починить крышу. Постепенно люди стали расходиться к своим машинам и по домам — многие шли пешком, потому что жили поблизости.
Приходский священник и отец Маккин остались одни.
— Сегодня ты волновался как никогда. Ты большой души человек, Майкл. Судя по тому, что и как говоришь, что и как делаешь.
— Спасибо, Пол.
Преподобный Пол Смит посмотрел на Джона Кортигена и ребят, которые стояли поодаль у лестницы, собираясь отправиться в общину, затем с некоторым смущением взглянул на Маккина:
— Хочу попросить тебя об одном одолжении, если сможешь.
— Слушаю тебя.
— Анджело нездоровится. Знаю, что воскресенье — важный для тебя и твоих ребят день, но не мог бы ты сегодня заменить Анджело и провести службу в двенадцать тридцать?
— Нет проблем.
Дети, конечно, заметят его отсутствие, но в этот особый день он ощутил вдруг какой-то иной душевный настрой, совсем не подходящий, чтобы составить им компанию за обедом. Странное чувство подавленности не покидало его, и он решил, что лучше отсутствовать, чем общаться с детьми в плохом настроении.
Он спустился по лестнице и подошел к ребятам.
— Мне жаль, но, боюсь, вам придется обедать без меня. Я занят в приходе. Приеду позже. Скажите миссис Карраро, чтобы оставила мне что-нибудь горячее, если только не уплетете все подчистую.
На лицах некоторых ребят он заметил огорчение. Джерри Ромеро, самый старший по возрасту, уже давно гостивший в «Радости» и ставший для многих товарищей своего рода ориентиром, высказал общее мнение:
— Если хотите, чтобы мы не обиделись, позвольте сегодня вечером посмотреть фильм из «Фастфликса».
«Фастфликс», фирма проката DVD по почте, благодаря дипломатическому искусству Джона бесплатно обслуживала «Радость». В общине, где все немало трудились и во многом себе отказывали, даже просто совместный просмотр кино — это своего рода роскошь.
Маккин погрозил Джерри пальцем:
— Это злостный шантаж, Джерри. Говорю это тебе и твоим товарищам. И все же вынужден уступить желанию общины. Кроме того, мне кажется, как раз вчера мы получили один сюрприз. Даже два.
Он жестом остановил возможные расспросы:
— Потом поговорим об этом. А теперь идите, а то остальные ждут вас.
Оживленно обсуждая что-то, ребята направились к «бэтмобилю» — так они прозвали свой микроавтобус. Маккин смотрел им вслед. Пестрая масса разноцветных одежд и клубок проблем, слишком сложных для их возраста. С некоторыми ребятами крайне трудно найти общий язык. Но все они составляли его семью, а «Радость» на какое-то время становилась семьей для них.
Джон задержался на минуту, прежде чем догнать их:
— Хочешь, приеду за тобой?
— Не беспокойся, кто-нибудь подбросит меня.
— Оʼкей, тогда до встречи.
Маккин постоял на дороге, пока автобус не исчез за углом, потом поднялся по ступеням и вернулся в церковь, которая к этому времени уже опустела. Только у ближайшей к алтарю скамьи стояли две женщины — они пожелали лично продолжить коллективное общение с Богом, происходившее во время мессы.
Справа от входа находилась исповедальня из светлого, покрытого лаком дерева, в которую вели два входа, завешенные бордовым бархатом. Горящий красный огонек говорил о присутствии исповедника, а другой, поменьше, — свободен ли он.
Кабинка исповедника была тесной, зато здесь стояло удобное плетеное кресло, над которым висело бра, освещавшее мягким светом голубую обивку.
Кабинка исповедующегося выглядела более спартанской — скамеечка для коленопреклонения и решетка для конфиденциальности, в которой многие нуждались в такой интимный момент.
Маккин уединялся здесь иногда, не включая лампочку, то есть не обозначая своего присутствия, и размышлял о том, как решить экономические проблемы общины, обдумывал, как быть с тем или иным ребенком, представлявшим особенно трудный случай.
И неизменно приходил к заключению, что все заслуживают одинакового внимания, что с теми средствами, какими он располагает, они творят и еще будут творить настоящие чудеса. И что в конце концов, даже если идеи разлетаются порой, как птицы, во все стороны, все равно можно отыскать, где они вьют себе гнездо.
В этот раз, как всегда, отодвинув штору, он вошел в исповедальню и, не включив свет над головой, опустился в старое, но удобное кресло. Полумрак служил хорошим союзником для размышлений. Священник вытянул ноги и откинул голову к стене. То, что он видел по телевизору, потрясало, переворачивало душу, не оставляло равнодушным никого, даже если не затрагивало лично.
Бывали дни, как этот, когда его жизнь оказывалась словно на весах, и труднее всего ему было понять — при всем том, что говорил на проповеди — не только людей, но и волю Господа, которому он служил.
Иногда он задавался вопросом, как сложилась бы его судьба, не последуй он тому, что церковный мир называл призванием. Имел бы жену, детей, работу, нормальную жизнь.
Ему исполнилось тридцать восемь, и много лет тому назад, когда он сделал свой выбор, ему объяснили, от чего он отказывается. И все же это было предупреждение, а не опыт.
Сейчас он временами ощущал в душе пустоту, которой не мог дать названия, но в то же время не сомневался, что она составляет часть жизненного пути каждого пребывающего на этой земле. Ему эта пустота ежедневно возмещалась общением с детьми, которым он помогал избежать ее.
В конце концов он решил, что самое трудное не в том, чтобы понять, а в том, чтобы, поняв, продолжать свой путь, несмотря ни на какие трудности. Сейчас такой подход следовало считать самым приближенным к Вере из всего, что он мог предложить самому себе и другим.
И Богу.
— Вот и я, отец Маккин.
Голос прозвучал неожиданно и без предупреждения. Он донесся из полумрака, из не знающего покоя мира, о котором он на несколько мгновений забыл. Священник оперся на подлокотник и обратился к решетке.
В неровном свете за ней виднелась фигура, похоже, в чем-то зеленом.
— Добрый день. Чем могу помочь?
— Ничем. Думаю, вы меня ждали.
Слова эти смутили его. Голос звучал мрачно, но спокойно — голос человека, который нисколько не страшится пропасти, куда заглядывает.
— Мы знакомы?
— Очень хорошо. Или совсем не знакомы, как угодно.
Растерянность превратилась в легкое беспокойство. Священник укрылся за единственными словами, какие мог предложить:
— Ты вошел в исповедальню. Я полагаю, хочешь исповедаться?
— Да.
Короткий ответ прозвучал решительно, но небрежно.
— Тогда расскажи о своих прегрешениях.
— У меня нет их. Я не ищу отпущения грехов, потому что не нуждаюсь в нем. Но в любом случае знаю, что вы не отпустили бы их.
Священник оторопел от такого заявления о бесполезности исповеди. Судя по тону, это шло не просто от самомнения, а от чего-то гораздо более внушительного и опустошающего.
В другой раз преподобный Майкл Маккин, наверное, отреагировал бы иначе. Теперь же у него перед глазами мелькали страшные кадры, в ушах стояла какофония смерти, и его охватило чувство бессилия, какое возникает после бессонной ночи.
— Если так, то чем же я могу помочь тебе?
— Ничем. Я только хотел сообщить вам кое-что.
— Что же?
Человек помолчал, но не потому, что не решался ответить. Он давал священнику время отогнать все прочие мысли и сосредоточиться только на том, что сейчас скажет ему.
— Это я сделал.
— Что?
— Это я взорвал здание в Нижнем Ист-Сайде.