осле битвы на Косовом Поле, он произнес воинственную речь у той стелы. Там собралось тогда пятьсот тысяч сербов. В тот день все албанцы сидели, запершись в своих домах.
Рассел жестом как бы подвел итог.
— Мы с братом приехали в начале 1999 года, когда репрессии и борьба с повстанцами Армии Освобождения Косово убедили международное сообщество вмешаться. Я видел такое, чего не забуду никогда. А Роберт удивил меня своим хладнокровием.
Вивьен подумала: неужели Рассел так никогда и не освободится от призрака Роберта Уэйда?
— Однажды ночью, незадолго до того, как начались бомбардировки НАТО, всех журналистов и фотографов попросили уехать. Причины не объясняли, но все догадывались, что ожидается серьезная этническая чистка. Префект Приштины кратко, но ясно дал понять, что уезжающим он желает счастливого пути, а остающимся ничего не гарантирует. Некоторые не уехали. Мы в том числе.
Вивьен рискнула задать вопрос:
— Ты уверен, что Роберт действительно был отважным человеком?
— Я так думал какое-то время. Теперь не уверен.
Рассел снова заговорил, и в его голосе слышались облегчение и усталость:
— У Роберта был друг, его звали Тахир Байрактари, если не ошибаюсь, школьный учитель, который жил с женой Линдитой на окраине Приштины. Роберт дал ему денег, и тот, прежде чем покинуть город, спрятал нас в своем доме, в подвале, куда мы спускались через люк, накрытый ковром. Туда доносились звуки боев Армии Освобождения. Ее подразделения наступали, наносили удары, а потом исчезали, словно их и не было вовсе.
Вивьен показалось, что если бы она поглубже заглянула ему в глаза, то увидела бы там картины, которые он вспоминал сейчас.
— Я перепугался. Роберт всячески старался успокоить меня. Некоторое время он оставался в подвале со мной, но происходящее наверху оказалось сильнее него. Дня через два, набив карманы катушками с пленкой, он выбрался из нашего убежища, когда на улицах гремели автоматные очереди. Больше я не видел его живым.
Рассел взял бутылку и отпил воды.
— Поскольку он долго не возвращался, я пошел искать его. До сих пор не знаю, как хватило смелости. Бродил по пустым улицам. Приштина превратилась в город-призрак. В спешке покидая его, люди оставляли двери в домах нараспашку и невыключенный свет. Я прошел в центр и увидел его. Роберт лежал на земле, на тротуаре. На небольшой площади, обсаженной деревьями, я увидел и другие трупы. Грудь у него была насквозь пробита автоматной очередью, фотоаппарат зажат в руке. Я взял камеру, убежал и спрятался в подвале. Я оплакивал Роберта, оплакивал и самого себя, пока не иссякли силы даже на слезы. Потом начались бомбардировки НАТО. Не знаю, сколько времени я скрывался там, слушая, как разрываются бомбы, не мылся, ел что-то, что находил рядом, пока не услышал наконец, что снаружи доносится английская речь. Тогда я понял, что спасен, и вышел оттуда.
Он снова с жадностью отпил воды, словно воспоминание о слезах не оставило в его организме жидкости.
— Когда мне удалось проявить пленку из аппарата Роберта и когда я увидел эти снимки, меня словно током пронзило, особенно один из них поразил. Я сразу понял, что это необыкновенный снимок, из тех, за какими фотографы охотятся всю жизнь.
Вивьен отчетливо представила его себе. Весь мир знал этот снимок. Он стал одним из самых знаменитых на всей планете.
На фотографии изображен мужчина в то мгновение, когда пуля пробивает ему сердце. На нем темные брюки, а торс и ступни обнажены. Из груди брызжет кровь, и тело его будто подброшено и еще не успело упасть.
По случайности, которая нередко приносит удачу военным репортерам, объектив уловил как раз тот момент, когда сраженный пулей и как бы парящий в воздухе человек раскинул руки. В таком положении, словно вознесенный, он напоминал Христа, распятого на кресте. И лицо этого человека, худое, в обрамлении длинных волос, с небольшой бородкой походило на традиционное изображение Спасителя.
Название снимка — «Сербская Голгофа» — родилось почти само собой.
— Меня охватило столько разных чувств, что и не передать. Досада, злость, зависть к этой способности уловить мгновение, тщеславие. Жадность, наверное. Я отнес снимок в «Нью-Йорк Таймс», сказав, что сам сделал его. А остальное ты знаешь. Я получил Пулитцеровскую премию за этот снимок. К сожалению, брат убитого видел Роберта, когда тот снимал его, и раскрыл правду в газетах. Так все узнали, что фотографию сделал не я.
Он помолчал, прежде чем перейти к заключению, стоившему ему многих лет жизни:
— И если быть честным, я не совсем уверен, что огорчился.
Вивьен непроизвольно накрыла ладонью руку Рассела, а когда сообразила, что сделала, мягко отняла ее в надежде, что он не заметил этого жеста.
— И что потом?
— Я выжил, соглашался на любую работу, какая подворачивалась. Съемки моделей, технические фотографии, даже бракосочетания снимал. Но главным образом брал деньги у родителей — иногда слишком много.
Вивьен искала нужные слова, чтобы облегчить ему тяжесть этого признания, но помешал звонок мобильника. Она взяла аппарат, на экранчике которого высветилось имя Белью:
— Слушаю, Алан.
— Нам просто повезло. Я позвонил начальнику Семидесятого округа и велел ему заняться розысками. Когда посоветовал подключить к работе всех его сотрудников, он решил, что я сошел с ума.
— Надо думать. Нашли что-нибудь?
— Женщину звали Кармен Монтеса. Уезжая, она предусмотрительно известила полицию о перемене адреса. Я велел проверить, и оказывается, телефонный номер все еще числится за нею по тому же адресу в Квинсе. Сейчас пришлю тебе его на мобильник.
— Алан, ты великолепен.
— Знаешь, первая женщина, которая сказала мне об этом, — акушерка, принимавшая меня. Так что вставай в очередь. Хорошей работы, и держи меня в курсе.
Вивьен поднялась, и Рассел тоже. Он понял, что передышка закончилась и пора двигаться.
— Есть новости?
— Да. Пока что нашли эту женщину, а там посмотрим.
Вивьен вытерла губы и, положив на стол бумажную салфетку, направилась к машине. Рассел с грустью взглянул на оставшуюся почти не тронутой еду и последовал за Вивьен.
История, которую он рассказал ей, как бы он ни старался, похоже, так никогда и не завершится.
Глава 22
Кармен Монтеса любила цифры.
Любила всегда, с самого детства. В начальной школе слыла лучшей ученицей. Работа с цифрами давала ей ощущение порядка, спокойствия. Ей нравилось вписывать их своим детским, но четким почерком в клеточки тетрадной страницы — у каждой свой графический рисунок, свое количественное значение, — нравилось выстраивать их в ряд или колонкой. И, в отличие от подруг, она находила это занятие очень интересным. Ее детская фантазия даже окрашивала цифры в разные цвета. Четверка была желтой, а пятерка синей, тройка — зеленой, а девятка коричневой. Ноль выглядел белоснежным, чистейшим.
И сейчас тоже, сидя в старом кожаном кресле, она держала на коленях сборник судоку. К сожалению, от ее детских фантазий осталось немногое. Цифры превратились в черные знаки на белой бумаге какого-нибудь журнала, и ничего больше. Со временем исчезли краски, и она обнаружила, что ноль в применении к людям совсем некрасивого цвета.
Она предпочла бы, чтобы жизнь ее сложилась по-другому, хотела учиться, окончить колледж, выбрать специальность, связанную с цифрами, чтобы потом работать с ними. Обстоятельства распорядились иначе.
Она вспомнила, как в одном фильме герой говорил, будто в Нью-Йорке очень трудно жить, если ты мексиканец и нищий. Услышав такие слова, не могла не согласиться с ними. По сравнению с другими девушками в похожей ситуации у нее оказалось одно преимущество — красота. Она весьма помогла ей.
Кармен никогда не шла на компромиссы, хоть и научилась со временем терпеть неприятные приставания и прикосновения. Только однажды, чтобы наверняка поступить в школу медсестер, она сделала минет директору. Когда познакомилась со студентками колледжа и увидела, как много среди них хорошеньких девушек, поняла, что они тоже сдавали подобный вступительный экзамен.
А потом появился Митч…
Она отодвинула журнал, когда заметила, что слеза капнула на только что написанную цифру, размыла чернила, и теперь ее окружал синеватый ореол, очень похожий на ноль.
Это невозможно, прошло столько лет, а я все еще плачу…
Она обозвала себя дурой и отложила журнал на столик. Но плакать не перестала, не прогнала воспоминания. Это все, что осталось у нее от тех счастливых дней. Когда она познакомилась с Митчем, все в ее жизни круто изменилось, во всех смыслах.
До и после.
С ним она узнала страсть, поняла, что такое любовь и на что она способна. Он сделал ей самый великолепный подарок на свете, он заставил ее почувствовать, что значит быть и любимой, и желанной, и женой, и матерью. И все это он отнял у нее потом, когда исчез однажды, оставив с маленьким сыном на руках.
Мать Кармен ненавидела его. Когда стало ясно, что Митч не вернется, она хоть и не высказывалась прямо на этот счет, но на лице ее так и было написано: «Я же тебе говорила». Кармен сносила намеки, потому что нуждалась в ее помощи. Она оставляла ей ребенка, уходя на работу, но так и не согласилась вернуться к родителям. Вечера проводила в своей, их квартире, вместе с Ником, точной копией отца, читая разные истории, глядя мультики и листая автомобильные журналы.
Потом познакомилась с Элиасом, тоже мексиканцем, как и она. Хороший парень, работал поваром в ресторане в Ист-Виллидже. Сначала они просто встречались как друзья. Элиас знал ее историю, относился к ней ласково и почтительно, за версту видно было, что влюблен. Никогда ни о чем не просил, даже пальцем не пытался дотронуться.
Ей хорошо было с ним, они о многом говорили, он нравился Нику. Кармен не любила его, но когда он предложил ей жить вместе, после долгих колебаний согласилась. Они взяли кредит и купили домик в знакомом квартале Квинса, и Элиас настоял на том, чтобы записать его на ее имя.