С ее борьбой. Поверь, цыганской тьмы
Не обуздать уверенность и мнимость.
Как от меня беременной зимы
Непобедимы вид и миловидность.
Пусть шьют досье – отвязно и спеша,
Подкладывая в книжицу побои,
Я расквитаюсь, бытиё, с тобою
Плевком из АКМ, рывком ножа.
Вот вам итог космической уловки.
И если разделить его на внятность,
Есть факт религиозной забастовки
И есть грядущая отеческая радость.
Мы снимем дом вдали от Колизея,
Скрепив обет укусом у крестца.
Она отдаст меня в спасительный бассейн.
Я покорю ее. Рывком пловца.
Приграничье
Окрыленных берез помешательство,
Разоренных болот ЧВК —
Как монгольского ига предательство,
Как татарских наречий река.
Мне услышалось это по рации.
Я не чувствовал, время, тебя —
В философской своей дегустации
Приграничных ручьев бытия.
Фронтовых блиндажей самодурство,
Черноплодки вяжущий вкус.
Утром я заступил на дежурство.
Следующим утром вернусь.
Изучая природу границы,
Расслоения водных пород,
Жду с упрямством ныряющей птицы
Предрассветного кайфа приход.
Сквозь листву вертолетного гула
Я хожу по знакомой тропе.
Завершив ритуал караула,
В гарнизон отвезет БМП.
С боевою раскраской буфетчицей —
Мы здоровью ее не враги —
Захлебнемся во славу отечества
Неразбавленным морем тайги.
Есть эффект лихорадочной мафии —
Свой оттенок и свой потолок.
Точно бабочка на флюорографии,
Реагентный такой мотылек.
Сирийский синдром
«Там тебе не Крестовый поход, не Христовы страсти,
Там иные злости», —
Твердили соседи тебе, мусульманка Ася,
Мусульманин Костя.
Ты, конечно, и сам изучил расписное скотство,
Посмотрел на зверства.
На районе урок валили большого роста.
Антураж из детства.
Диалог у подъезда острей, чем допрос ИГИЛа
И четки четче.
Написать заяву? Как бабка отговорила…
Когда батя-летчик
Пропадал на службе, на территории гарнизона,
Перекусив колючку,
С пацанами глазели – железо неслось синхронно.
Но ты был чутче.
В партизанскую рухлядь, восточный хлам,
Что тащил отец
Из командировок в Ливан, – ты входил как в храм,
Как во дворец.
Ближневосточные войны считал своими
Из советских еще времен —
Отставные попойки, ветеранские байки… Ты был ими
Овеян и покорен.
Потому, конечно, разведка. Кочевряжился военком,
Хапуга и казнокрад.
Упираться не стал, дал ему на прокорм.
Подписал контракт.
Сначала Латакские горы, Пальмира, квартал Алеппо,
Иные веси…
Возвращаешься после раненья, мелькает родное небо,
Сидишь в экспрессе.
Цедишь слова, отвечая рассеянно на вопросы
Базарных цац:
«Да, мы жгли турецкие бензовозы,
Мы жгли спецназ…»
Русский лес
Мы живем, под собою не чуя войны.
Не стесняйся, боец, поправь проводок.
Мы живем, за собою не чуя вины.
Так у вас говорят, мусульманин-браток?
Русский лес – не заслон против зыбких песков
Твоих дум. Этот вывод жесток.
Он прольется неслышно из наших висков.
Так поправь проводок.
Нашу лодку любыми волнами качай —
В ней когда-то качала права татарва.
Русский лес мы – ты прав – за базар отвечай,
Даже если деревья – в дрова.
Управляемый хаос и прочая муть
Нас на понт не возьмут. Нам – была не была —
Завалиться меж грядок и там затянуть:
«Хезболла ты моя, Хезболла!»
Разгром
Надрываются дула. Откуда-то звук оттуда.
Места себе не находит начальник тыла.
Санитарка Дуня: «Меня, – говорит, – продуло,
Я, – говорит, – простыла».
Никому в эту ночь не спится в госпитале полевом,
Кровяные тельца озноблены, целятся по уму,
Никому ничего не снится в ракурсе болевом,
Ничего никому.
Вот, например, Нечаев сменил не один отряд,
Прошел мировую, сызмальства в зоне риска,
Двадцать лет наблюдал революцию октября
В лесополосах – с брянских до уссурийских,
Неоднократно Нечаев сгорал в огне,
По конституции ярко выраженный партизанин,
Но и ему не по сердцу теперь пропадать в тайге —
Горькой думаю занят.
Он зовет Евдокию, просит себя на воздух,
Да куда-нибудь на возвышенность, для обзору,
Перелистывает сраженья в голове как гроссбух,
Присматривается к косогору.
А оттуда навстречу лишь дым столбом.
Отступающих слушает, будто спит.
«Поражение, – рассказывают, – разгром,
Отряд, – говорят, – разбит».