Но убивать я стал не именно из-за брата и чего-то еще. Все вместе наложилось. У меня тогда были проблемы и на работе, и дома, и вообще везде. Было много всего эмоционального плана плюс мой характер. А тут еще брат – и меня переклинило.
Иногда я убивал потому, что злость накатывала на конкретного человека, а иногда – потому, что в принципе злость на всех и весь мир. Я агрессивный, особенно когда выпью.
Вот типичный случай. Иду злой после скандала дома, с горла бутылки водку пью. Полицейские остановили, штраф выписали. Я дальше иду, пью эту же бутылку. Компания человек 20, сидят, шутят. Слово за слово. Я бутылку о свою голову разбил – и на них с «розочкой». Они все врассыпную. Но тогда все живы остались, повезло им. У меня такой организм: я хоть сам маленький, но могу пить сутки, а потом меня клинит до поросячьего визга, все нормальное во мне отключается.
– СМИ публиковали страницы вашего дневника, где вы рассказываете о девушке Светлане. И вроде как получалось из этих записей, что убивать людей вы стали, чтобы вернуть ее. А еще – чтобы произвести на нее и на всех впечатление.
– Это не мой дневник. Я видел его в телепередаче, когда в СИЗО сидел. Точно не мой.
Следственный эксперимент
Я действительно вел дневник лет с 20, но этот не мой. Мой написан мелким-мелким почерком с сильным наклоном в правую сторону (специально даже лист тетрадный вот так поворачивал, чтобы наклон получался). И там не было ни про какую Светлану. Многие мне и сейчас пишут: а кто такая Светлана? А я даже не знаю.
В моем дневнике было много стихов, я выражал свои эмоции в такой форме. У меня там были стихи на мотив высказываний Хемингуэя. К примеру, там есть про охоту… Ну и что-то косвенно я писал про убийства.
– То есть девушки у вас не было и все, что вы совершили, не из-за нее?
– Вообще девушка у меня была, но я расстался с ней до того, как стал убивать, и с ней это не связано никак. Совершать преступления ради девушки? Так сказать, Дон Кихот? Не-е-е. Чего только не придумают.
– Вот вас еще называли Чистильщиком, потому что убивали старых, больных, бомжей.
– И это тоже неправда. Были тридцатилетние, совершенно здоровые мужики.
– Еще одна версия: вы убивали тех, кто был похож на собутыльников матери.
– Да нет. Собутыльников матери, бывало, приходилось разгонять, это факт. Но я не до такой степени «раненый», не настолько с травмированной психикой, чтобы целенаправленно убивать именно таких.
Первый мой – вообще «левый» пассажир. Только познакомились, выпили, слово за слово. Я ему: «Че ты, угрожать мне будешь?!» И ножом его ударил. Было это 17 сентября 2009 г.
Второе убийство совершил вечером 7 марта 2010 г. Это были наши местные, работяги, не алкаши и не бомжи. Мы с ними собрались выпить, стали ругаться. Я в одного нож (он у меня был с маленьким лезвием – таким фрукты на рынке на пробу режут) воткнул. Он захрипел. Я переключился на второго, потому что понял, что если он ускользнет, то нужно будет мне самому скрываться.
Тот был сильнее меня, но я использовал тот факт, что сзади бетонные плиты. Нож мой сломался, и я обрубком минут 30–40 с ним возился этим. Когда я с этим боролся, кто-то забежал, хихикнул и убежал.
– Кстати, почему никто не заявил на вас в полицию? Неужели во всех случаях свидетелей не было?
– Ну почему, были. Просто некоторые не захотели вмешиваться. Или не верили. Вот вы, если бы увидели меня где-нибудь в общественном месте, могли бы подумать, что я настолько опасен? Вот честно скажите. Моя внешность давала мне алиби. Это было мне очень на руку. Было так интересно слушать, когда все вокруг обсуждали очередное убийство (когда трупы стали находить), а я рядом стоял, и никто не догадывается. Драйв такой.
Я один раз утром иду, а у меня ботинки все в крови. Она запеклась аж. Все на меня смотрят, но молчат. Я пошел к колонке, отмыл и дальше по своим делам.
– И все-таки это странно и непонятно. В маленьком городке пропадают люди, и в то же время расхаживаете вы, весь в крови…
– А никому это не надо было. Один только меня как-то отозвал за гаражи, сказал, что догадывается, кто убийства совершает. Это было последнее, что он сказал.
Большинство тел я оставлял прямо на месте, в центре города, и их не находили. Само тело не закапывал, а в кусты, листвой присыпал, и через месяц-полтора оно сгнивало (один раз прикрыл металлическим листом, так труп не разложился, а мумифицировался). Кошки и собаки внимания не обращали. Я часто издалека поглядывал – даже не появлялись там. Запах, конечно, был. Прохожие говорили: «Фу, откуда пахнет. А, наверное, дохлая собака где-то валяется».
Как-то я вернулся на место, где три трупа лежали. Надо было на ложный след полицию пустить, вот я решил взять их головы и перенести в соседский лес. Три головы – они уже сгнили – закидал в пакет (был в перчатках, медицинской маске). И с этими тремя головами я по городу долго гулял, в магазин заходил купить сигарет и пару банок коктейля, в автобусе с ними ехал. Никто ничего не заподозрил. Мало ли что за три кругляшки – может, три кочана капусты.
– Слухи о том, что вы убили гораздо больше, чем удалось доказать следствию, – правда?
– Нет. Вменили мне девять эпизодов. Пытались прибавить еще, какого-то врача, к примеру. Но зачем он мне, раз не мой он.
– Прежде чем вас задержали, обвинили в людоедстве другого человека – некоего Жуплова.
– Его взяли по моим трем трупам. Приехали с Москвы с органов, спросили: «Кто у вас тут самый дурачок?» – «Да вот он!» Они его вывезли в лес, еще куда-то, и он «подписался» под эти трупы. Все на моих глазах было, видел, как его «колют». Он такой здоровенный, роста огромного, но его, если честно, десятилетние пацаны шугали. Один раз он оделся как вэдэвэшник, полковничьи погоны себе пришил и ходил в таком виде по городу, пока его не поколотили. Если б таксисты не заступились, то конец бы ему был. Он руку ни на кого поднять не может, за себя постоять не в состоянии.
– А вы можете?
– Всегда мог.
– Так что же вы, видя, как вместо вас обвиняют этого больного человека, ничего не сделали?
– Я же не заставлял его брать мои убийства на себя. Если бы он свое отстоял, не брал на себя чужое, то и все хорошо с ним было. Но с ним ведь в итоге и так все вроде нормально. Полечили в психушке, выпустили.
– Зачем же после вашего задержания вы сразу признались в тех убийствах, которые на него повесили? Чтобы сбросить груз?
– Хм-м… Отчасти. Я понимал: если будет расследование серьезное, то сразу найдутся свидетели, и доказательства, и все. Так что скрывать уже смысла не было.
– После того как все обнаружилось, пошли разговоры, что ваш кумир – Чикатило.
– Это неправда. Я знаю про Чикатило, телевизор же смотрел, как все, но не преклоняюсь перед ним. Чтобы быть кумиром, он должен быть героем. Знаете, кто у него в основном были жертвы? Девушки. Какой же он тогда герой? Я женщин не трогал.
– Когда стали органы вырезать и есть?
– Это было уже шестое убийство. Я его не планировал, иначе бы не напился так. В общем, был я в тот момент сильно пьяный и сильно злой. И я у него сердце вырезал. Видел такое в фильме «Ганнибал» с Энтони Хопкинсом. Сердце я положил в пакет, принес в пустой дом, где часто бывал. Сварил и съел. Всех интересует, какой вкус у человеческого сердца. Как у свиного. Вы пробовали когда-нибудь сердце свиньи?
– Вы были голодны?
– Нет. Конечно, нет. В следующий раз, когда я убил Вову (он был местным блатным, весь такой «пальцы веером»), сердце как на автомате уже вытащил из груди.
– Вспоминается цитата Ганнибала Лектера: «При любой возможности следует поедать грубиянов».
– Да-да. Второго приготовил уже тщательнее. Сварил, воду слил, на сковородку, масличка растительного, посолил, перчиком. Потом с лимончиком и под водочку. Музыку включил.
– Почему съели именно сердце? Чтобы получить силу врага, как считали в древнем племени майя?
– У меня такое же спрашивали в НИИ Сербского во время психиатрической экспертизы. Я слышал про ритуалы майя, интересуюсь вообще загадками истории. Может, я неосознанно вспомнил о том, что читал и видел про них. Ну и про Ганнибала Лектера.
– А печень с той же целью ели?
– Печень я не ел. Не знаю, откуда это взяли. Я бы подал в суд на те СМИ, которые так написали, потому что это ложь. Бицепс – да, вырезал. Жесткое мясо, мышца все-таки. В дневнике я это описал. А печень не ел.
– Вы скармливали друзьям и соседям человечину?
– Не, я ж не садист. Тушенку я не делал, как написали в газетах. Все, что приносил с собой, я съедал без остатка. А что там было оставлять? Думаете, сердце – это килограммов пять мяса? Там граммов 300–400, в зависимости от комплекции. Каков левый кулак, такое и сердце.
– Рвало потом? Мучила совесть?
– Не, не рвало. И трупы даже ни разу не снились. А что бояться-то мертвых? Живых надо бояться.
– У них ведь семьи были, дети…
– Ну и что? Ну сложилось так, что ж теперь поделаешь. Сколько убийств совершается в России ежегодно?
– И вы после всего этого считаете, что у вас нет отклонений?!
– Больной человек никогда не признает, что он больной. А я вот признавал, что у меня немного не в порядке с эмоциями, хотя с психикой в целом нормально. В Центре Сербского написали: «шизоидное расстройство личности в начальной стадии умеренной степени». Вы сами как это можете понять? Что это за стадия, степень, где она начинается, где заканчивается? Хорошо, что в клинику не поместили, там бы из меня овощ сделали. Психиатра помощь мне не нужна, а психолога – да. Мне реально надо помочь с эмоциональным контролем. Бывает, воспоминания нахлынут или думаю про порушенные планы на будущее…