С чего бы, спрашивается?
VII
Гриша пришел ко мне через три дня после эвакуации Жени не то в Химки, не то в Мытищи. Пришел якобы за советом. В принципе я ждал его накануне. Надо было решить вопрос с девятью днями. Отмечать или нет? И где? Квартира-то опечатана. Я думал, что никого, кроме Ольги и Гриши, этот вопрос волновать не будет. Однако ошибся. Звонили Наталья с Денисом. Звонила Алена. Кстати, интересовалась, не знаю ли я, куда делся Гриша. Ольга тоже звонила. Виктор, так до сих пор нами и не идентифицированный, что-то бормотал рядом с ней в трубку. Мы перезванивались по кругу, но никак не могли ни на чем остановиться. Гриша как будто исчез. Самоустранился. И это вызывало некоторое недоумение. Я даже поймал себя на том, что волнуюсь. Что это с ним? Куда делся-то? Не откинул ли, часом, лыжи? Однако ничуть не бывало. Он все это время был с Женей и ребенком. На мой вопрос, какого черта не звонил, страшно удивился и сказал, что не то в Химках, не то в Мытищах нет телефона.
— Мобильного тоже нет? — спросил я.
Гриша опять удивился.
— Да-а-а, — протянул он и почесал в проплешине.
«Да-а-а» можно было истолковать двояко. Первое: «Да-а-а, вообще-то есть, просто я как-то не подумал». Второе: «Да-а-а, это как же это я не подумал, что мобильного-то нет?»
Кстати, мобильного у него, конечно, отродясь не бывало. Впрочем, даже если бы и был, мне почему-то кажется, он не знал бы, как им пользоваться. А сама Алена ему никогда не звонила.
Итак, Гриша явился, плюхнулся на табуретку в кухне и жадно выпил две чашки чаю. Я начал было о девяти днях, но он махнул рукой — не столько махнул, сколько отмахнулся, мол, отстань, не до того, есть дела поважнее, и, захлебываясь, поведал мне о том, что Женя находится в критическом состоянии. Буквально невыносимом. Буквально — еще чуть-чуть и все. Буквально уже на грани падения в бездну.
— Что так? — поинтересовался я.
Нет денег, объяснил Гриша. Ни копейки. Жить не на что. Ребенка кормить не на что. Платить за квартиру нечем. На пакет кефира иной раз не хватает. Катастрофа.
— А раньше-то? — поинтересовался я.
Гриша замялся. Жуя слова, как будто у него во рту была подгоревшая картофельная запеканка, и запинаясь на каждой букве, он сообщил, что раньше Женю содержали мужья и… и… не только. На этих словах Гриша совсем поник и затих в печали, повесив головушку. Его сообщению я, разумеется, не удивился, а удивился тому, чего это Гриша так нервничает, как будто видит нечто постыдное в том, что баба жила за счет мужиков. Или от Нашего друга не ожидал, что тот позволит кому-то жить за Его счет? Оказалось, дело не в этом. Гриша кручинился о том, что самостоятельно, без поддержки, в одиночку он не сможет содержать Женю.
— И не только… — как бы про себя опять прошептал Гриша и отчаянно вскинул голову, как бы на что-то решившись. — А теперь… а теперь… — Голос его набирал силу, расцветал всеми цветами радуги, в нем звучало мощное торжество «Оды к радости». Финал он выпалил во всю мочь: — А теперь МЫ!
— Что — мы? — не понял я.
— Мы! Мы! Мы должны оказать человеку помощь! Мы должны дать ей шанс выжить! Нет, мы обязаны! Все вместе! Сообща! Мы станем ей семьей! — вскричал Гриша, возбуждаясь все сильнее и сильнее. Вскочил с табуретки, с грохотом опрокинув ее на пол, замахал руками и забегал по кухне.
— Да пусть живет, чего ты, я не против, — сказал я миролюбиво, поднимая табуретку.
— Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! — завопил Гриша.
Он полез в карман, начал судорожно в нем рыться, выбрасывая оттуда какие-то грязноватые скомканные бумажки, одна из которых упала в его недопитую чашку и поплыла по воле чайных волн от одного бортика к другому быстрокрылой бригантиной. Гриша ничего не замечал и продолжал бормотать что-то себе под нос, наконец вытащил сложенный вчетверо более-менее чистый лист бумаги и сунул мне под нос.
— Вот! — слегка задыхаясь, сказал Гриша. — Посмотри.
Я развернул лист. С левой стороны в столбик были написаны наши имена в алфавитном порядке: «Алена. Виктор. Григорий. Денис. Наталья. Ольга. Мое имя». Подле каждого имени стояла маленькая черточка. После черточки — полная строка точек, проставленных трудолюбивой Гришиной рукой.
— К сожалению, не знаю имен его коллег по кафедре, — сказал Гриша.
— Ну как же, — рассеянно отозвался я, вертя листок в руках. — Мосечкин. Луговая. Коровякин. Милочка, секретарша Коровякина. А что это вообще такое?
Я протянул листок ему обратно.
— Как что? Как что? — заверещал Гриша. — Подписной лист!
— ?
— Подписной лист, что тут непонятного? Каждый из нас подпишется на определенную сумму в пользу Жени и ее детей. Пустим по кругу. Потом пойдем к Нему на работу. Там должны войти в положение. Все-таки такой уважаемый человек, бесценный сотрудник, выдающийся…
— Ты что, совсем сбрендил?
Гриша подпрыгнул на месте. Он не ожидал от меня такой реакции.
— Сбрендил?.. — пролепетал он самым жалким образом.
— Во-первых, что это за чертова дохлятина? — Я потряс в воздухе подписным листом.
— Почему дохлятина?
— Потому что тебе не двести лет, пускать по кругу подписные листы. Считаешь, что мы должны помочь твоей драгоценной Жене, собери всех и скажи по-человечески.
Гриша надулся и забормотал что-то маловнятное. Из его бормотания я понял, что его обидела формулировка «твоя драгоценная». Он счел ее пренебрежительной по отношению к Жене и оттого оскорбляющей ее личное достоинство. Я продолжал:
— А во-вторых, каких детей ты имел в виду? Мы что, ее первого ребенка тоже должны содержать? Давай-ка, дружок, без множественного числа.
— И ты тоже! И ты тоже! А я-то думал!.. — возопил Гриша и закатил глаза.
Есть, однако, что-то божественное в том, как Гриша закатывает глаза и с придурочным видом тянет палец к моей новой навороченной люстре из магазина «Планета света. Бутик эксклюзивных светильников» за полторы штуки баксов — самое дешевое, что у них было. Я подошел к нему и опустил его палец вместе с рукой вниз.
— Почему «тоже»? Кто-то уже отказался? — спросил я.
— Никто не отказался, — буркнул Гриша. — Я к тебе первому пришел. Просто… просто никто меня не понимает!
Опаньки!
— «И молча гибнуть я должна», — машинально сказал я.
Гриша смертельно побледнел, сорвался с места и выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.
Я набрал Алену.
— Он нашелся, — сообщил я. — Бежит домой. Утверждает, что его никто не понимает. Прячь деньги. Он решил, что мы должны содержать Женю.
Алена чертыхнулась и отключилась.
Я ошибся. Ни в какой «домой» Гриша не побежал. Он побежал к Жене, потому что приближалось время купания ребенка, а ему еще надо было купить детское молоко, кисломолочную смесь и памперсы.
На следующий день мы опять собрались у меня. Женя тоже приехала. Она вошла в квартиру с кислым выражением лица, крутанула пару фуэте в коридоре (я боялся, что она будет задирать ногу и собьет мою навороченную люстру, но обошлось), буркнула себе под нос: «“Лебединое озеро”. Второй акт» — и уселась в кресло. Гриша шел за ней, толкая коляску с ребенком.
— Женечка, — ласково сказала Наталья. — Надо что-то решать с завтрашним днем. Было бы правильно, если бы мы собрались у тебя.
Предложение было построено с тонким расчетом. Во-первых, Наталья обращалась к Жене как к хозяйке ситуации. Она не то чтобы Жене льстила, вовсе нет, просто верно оценивала своеобразные особенности ее личности и проявляла себя как человек, умеющий работать с людьми. Во-вторых, слово «правильно» было подобрано с таким умыслом, чтобы не дать Жене возможности маневра. Правильно — значит правильно. По-другому и быть не может. Святая простота! Женя не купилась ни на первую уловку, ни на вторую. Она с большим недоумением смотрела на Наталью.
— Собраться у меня? — спросила она и покрутила прядку волос у щеки. — Зачем?
— Ну как же! Ну как же! Ну, Женечка! — запричитала Ольга, выскакивая на авансцену, и чуть-чуть — совсем чуть-чуть, легчайшим намеком, однако заметным пристальному наметанному глазу, — заломила руки (сцепленные пальцы, приподнятые кисти, как будто руки имели желание, но не имели душевных и физических сил достичь груди). — Ты, наверное, забыла, то есть не подумала, вернее, не посчитала, но завтра — ДЕВВВЯТЬ ДНЕЙ!
Слова «девввять дней» Ольга выговорила страшным шепотом, выкатив и без того довольно выпуклые глаза. Женя не шелохнулась. Она неподвижно сидела в кресле, задумчиво смотрела вдаль и крутила свою прядку. Мы стояли перед ней. Взрослые дяди и тети. И жадно глядели ей в рот. Ловили каждую гримаску. «Какого черта!» — подумал я, ушел в угол, сел на стул и закурил.
Наконец Женя очнулась.
— Не знаю, не знаю. — Она скривила пухлый красный ротик. — Не знаю, к чему эти формальности. И потом… — Все замерли. — И потом, я тут на днях перечитывала мифы и легенды Древней Греции и размышляла о том, почему Орфей не должен был оглядываться на Эвридику… — Денис поперхнулся и закашлялся. Виктор громко заржал. Сигарета обожгла мне пальцы. Наталья непроизвольно сделала шаг назад, как будто ее кто-то толкнул в грудь. Алена подняла тонкие брови. Ольга беспомощно взглянула на Виктора и неуверенно хихикнула. — Ну, вы помните, — между тем продолжала Женя как ни в чем не бывало, — когда он выводил ее из царства мертвых.
— Помним, помним, — заверил ее Виктор.
— Так вот, почему Орфей не должен был оглядываться на Эвридику? Почему это было запрещено? — Женя помолчала и обвела нас строгим экзаменаторским взглядом. Мы молча ждали. Не отвечать же на подобные вопросы. — Очень просто, — сказала Женя. — Потому что нельзя жить с оглядкой на смерть. Тогда лучше не жить вообще. — Она встала. — Поеду-ка я, пожалуй, — спокойно сказала она. — Мне еще ребенка купать.
Повернулась и ушла. Гриша бежал за ней, семеня тонкими ножками.
VIII
И покатилось. Гриша окончательно сошел с рельсов и двигался теперь по одному ему известному бездорожью под названием «Женина жизнь». Я потом много думал о том, почему он так сразу и навсегда бросился в этот капкан. Любовь с первого взгляда? Да нет, не сказал бы. Во всяком случае, судя по тому, как он по-собачьи смотрел на Женю в ожидании ее распоряжений, «первым взглядом», а также и вторым, и третьим там не пахло. Это была не любовь, это был мгновенный, полный и окончательный отказ от собственного «я». На бессознательном уровне. Видимо, Грише трудно было справляться с собственным «я», видимо, он был слишком слаб в моральном смысле, чтобы это «я» иметь. Не дорос, так сказать. Вот он и отказался от него радостно и вольно, что называется, по собственному желанию. Впрочем, о чем это я? Может, именно это и есть любовь. Ведь любовь имеет иногда такой странный окрас, что ее не отличишь от нечищеной картофелины. Я думаю, вернее, мне кажется, что благодаря Жене он впервые почувствовал свою пусть гипотетическую, пусть микроскопическую, пусть бестолковую, но нужность. Да, да, такой парадокс. От собственного «я» отказался, собственное мнение иметь не смел, собственные желания высказывать боялся, собственную жизнь отдал Жене, на задних лапах скакал, хвостом вилял, а первый раз в жизни гордился своей востребованностью. Господи, как же он радовался! Как дитя. Гордился. Бегом бежал от метро до ее дома, только бы вовремя донести до ее жадного ротика свежий батон и кусок телячьей колбасы. Вытанцовывал перед нами, гремя бутылочками с детской смесью. Хвастался, что его погладили по головке. Бедняга! Всю жизнь он хотел быть незаменимым — для Него, для Алены. Не вышло. Женя для этой цели подходила как нельзя лучше. С одной стороны, она была довольно беспомощна. Жить (и это правда) не на что и почти негде — однокомнатный скворечник не то в Химках, не то в Мытищах в виду перманентного увеличения семейства не в счет. Гриша был ей необходим как мальчик на посылках, в том числе на продуктовых посылках, ценных бандеролях и денежных переводах от нас, Его друзей. С другой стороны, она была требовательна, капризна, подвержена мгновенной необъяснимой смене настроений. Словом, воплощала те женские качества, кото