причины, ни следствия, ни мотивы, ни родственные связи, где были заданы неизвестные мне правила игры, а персонажи казались инопланетянами. Я не расскажу сейчас толком, о чем, собственно, там говорилось, в этой судорожно бьющейся, пульсирующей массе слов. Что-то о женщине, которая решила, что она бабочка. И в финале ею стала. Рассказ о женщине-бабочке был сплетен из фантазий и реальности, словно корзинка, сквозь прутья которой сочится сок нежности. Он, этот рассказ, был невесомым и каким-то отстраненным, прохладным. В том-то и парадокс: в нем чувствовалась внутренняя холодность, скрытая под внешней горячностью. Ничего личного, как это обычно бывает с художественными текстами, я в нем не нашел. Ну, то есть я хочу сказать, что прочитать и определить личность автора вам бы не удалось. А мне бы очень хотелось ее прочитать и определить. Там вообще начисто отсутствовали какой бы то ни было жизненный опыт, жизненные накопления и наслоения, представления, мнения, знания, нравственные установки, принадлежность автора к какому-либо, положим, социальному слою или возрастной группе. Как будто человек, писавший этот рассказ, ничего не знает о жизни и, может быть, даже еще не жил. Аленин рассказ напомнил мне ее лицо, таким, каким я увидел его прошлой ночью, стоя под ее балконом. Ага, значит, личность автора все-таки отпечаталась в этих не слишком умело составленных словах. Роль личности заключалась в ее самоустранении.
Алена — нет, не она, женщина-бабочка — наблюдала за персонажами как бы сверху. Люди то укрупнялись, то уменьшались в зависимости от того, спускалась она к ним или поднималась над ними. Жизнь проходила перед ней в масштабе. Она видела ее как карту — в целом, — но именно это лишало ее возможности замечать детали. То есть то единственное, что доставляет радость. Она же видела лишь червячков на земном шарике, а это радости не доставляет. Иногда червячки увеличивались в размерах, и она могла даже — если сильно напрячь зрение — разглядеть, что у них есть ручки, ножки и лица. Но выражения лиц не различала, и их черты казались ей одинаковыми. Вот одна из ее фантазий: какой-то крошечный «червячок» копошился, суетился, стирая крошки со своего крошечного столика в своем крошечном домике, и сразу тысячи таких же «червячков» начинали как один копошиться, суетиться, стирать крошки со своих крошечных одинаковых столиков. В этом взгляде на мир была боль — боль от ненадежности, хрупкости, бессмысленности, мелочности. А женщина-бабочка все порхала и порхала, и с ней происходили какие-то воздушные невероятные вещи, совсем непохожие на те, что происходили с «червячками». Но ведь именно это и отличает бабочек от червячков.
Я сказал, что Алена написала рассказ, но это не так. Под словом «рассказ» я имел в виду повествование. Это был, скорее, маленький роман или большая повесть. Я читал его весь день, и только когда стемнело, понял, что наступил вечер. Я поспешно запихнул в себя какой-то бутерброд, выпил чаю и снова сел к компьютеру. В полночь я оторвался от экрана и набрал Алену. Я не знал, что ей скажу. Но мне некогда было готовить речи. Просто хотелось скорее услышать ее голос. Она взяла трубку сразу, и я понял, что она ждала моего звонка, может быть, даже весь день просидела у телефона.
— Алена, — выдохнул я. — Алена…
Она все поняла.
— Спасибо, — сказала она.
Мы немножко помолчали и одновременно повесили трубки.
И все же: почему она дала роман именно мне? Она никогда меня не выделяла, почти не замечала. А может быть, это я сам хотел, чтобы не замечала? Может быть, это я сам боялся быть замеченным?
XV
В середине июля Женя сняла дачу. Глупее этого поступка трудно было что-нибудь себе представить. Но это же Женя. Я давно понял, что в ее голове маленькие серые клеточки чья-то божественная, но коварная рука при рождении заменила на горсть разноцветных стекляшек. Эксперимент такой. Что будет, если у человека в башке — детский калейдоскоп? Потрясет головой — все смешается в кашу. Повернется направо — такой рисунок. Повернется налево — эдакий. Результат непредсказуем. Количество вариантов стремится к бесконечности.
Так вот, дача. Сначала она заслала Гришу к Денису с Натальей. У них была огромная дача километрах в сорока от Москвы. Генеральская. Тридцать соток — одни сосны. Дом старый, пятидесятых годов, деревянный, двухэтажный, весь в верандах. Кусты сирени. Между прочим, все удобства, сочиненные Денисом уже в новые времена. Дача досталась ему и его старшей сестре Ритке от отца, который занимал большую должность не то в Минобороны, не то в ГРУ, не то в КГБ. На даче Денис не жил. Ритка почему-то тоже, хотя у нее было двое детей-обалдуев. Иногда мы выезжали туда на шашлыки и дружно мечтали о том, что как-нибудь обязательно проведем там недельки две вместе, валяясь под соснами. Ни разу не случилось. Так вот, Женя послала Гришу к Денису и Наталье выклянчивать разрешение пожить на даче до осени. Она-то, понятно, не сомневалась в том, что разрешение будет дано тут же и чуть ли не с благодарностью за оказанное доверие. Но обломалась. Денис с Натальей Гришу, мягко говоря, послали. Даже не снизошли до аргументации. Женя повизжала, ножками об пол побила, ручками помахала, Гришу назвала несколькими словами, приводить которые здесь мне бы не хотелось, и перешла к новой идее. Снять дачу.
Всем известно, что дачи сейчас сдаются на пять месяцев — с мая по сентябрь. Оплата аккордная. Сумма, мягко говоря, охренительная. Но Женя уперлась: ребенку нужен воздух и парное молочко от буренки. Ей, как будущей мамаше, тоже полагается пол-литра в день. Хотела скромненько обосноваться, к примеру, в Жуковке. Ну ладно, не в Жуковке, так хотя бы в Кратово или на худой конец в Малеевке. Долго мусолила нам мозги, мол, дальше Кратова не поедет, потому что не желает хоронить себя в глуши. Ей требуется культурный аспект бытия. Типа пристанционный кинотеатр, переделанный из бывшего сельпо. «Женя, в какой глуши? Какой аспект? Опомнись, девочка! Оставайся в Москве, никто тебя не неволит. Не хочешь — подвинь слегка свои амбиции, в конце концов, жить тебе в глуши месяца полтора максимум, до первого дождя».
Короче, после длительных дискуссий с истерическими повизгиваниями в коде, остановились на деревенском доме во Владимирской области. Два с половиной часа в одну сторону на машине. Железная дорога в десяти километрах. Добираться на попутках. Районный центр — в тридцати. В доме русская печь в саже и копоти. Другой мебели нет. Стало быть, предстоит переезд со всем барахлом. Да, и главное — на какие шиши? На какие шиши Женя собирается снимать эту красотень? Это вам, конечно, не Жуковка и не Малеевка, но платить-то все равно надо. Гриша метался по Москве. Слава Богу, не явился ко мне с очередной просьбой о денежных вливаниях, а то я бы спустил его с лестницы. Наконец была назначена дата выезда. Из соображений экономии «газель» заказывать не стали. Ограничились моим «джипом», машиной Дениса, да и Виктор подсуетился. Видимо, Ольга намекнула, что неплохо бы помочь бедным малюткам, дескать, ему зачтется на этом свете при очередных денежных затруднениях. Виктор одолжил разбитый рыдван у какого-то дружка и в день переезда первым стоял у Жениного подъезда.
Однако вопрос оплаты деревенской хибары продолжал меня волновать. Я поинтересовался у Дениса, не забегал ли к нему Гриша с известной просьбой. Денис покачал головой. Гриша не забегал. Гриша забегал домой. В смысле — к Алене. Всего на минуточку. Буквально по делу. Позвонил ей сначала для проверки. Удивился, что сына нет дома. Услышав, что тот уже две недели как в спортлагере, страшно обрадовался, рванул в комнату сына, подскакал к его столу, выдернул из розетки провод ноутбука, засунул его в полиэтиленовый пакет из магазина «Пятерочка», который был заботливо приготовлен для этой цели и до поры до времени хранился у Гриши в кармане, засунул, стало быть, ноутбук в полиэтиленовый пакет — и деру. В ближайший магазин подержанной техники. А надо сказать, что ноутбук подержанным не был. Алена купила его буквально неделю назад, чтобы сделать сыну сюрприз к возвращению из лагеря, и по старой семейной привычке делиться с Гришей бытовыми подробностями жизни (привычке, от которой, по моему скромному разумению, давно пора было избавиться, так как общей жизни у них с Гришей больше не было, но Алена, видимо, этого еще не поняла, а если и поняла, то на автомате продолжала выдавать фразочки типа «У нас засорился мусоропровод. Я вызвала сантехника. Ты будешь в среду дома?» или «Как ты думаешь, не купить ли в гостиную новую лампу?», на что Гриша не трудился реагировать даже кивком, да и Алена на него не смотрела, когда спрашивала, и никакой реакции от него не ждала, это была чисто физиологическая функция, от которой она никак не могла избавиться), так вот, по старой этой дурацкой физиологической привычке она рассказала Грише о покупке компьютера. Ну, Гриша и смекнул, что надо делать. Итак, он подгадал, чтобы Алены не было дома, и — фьють! Прощай, мой милый Microsoft Word! Да и вы, Exel с Outlookoм, тоже! Гриша отдал компьютер за полцены, а стоил тот недешево. По моим понятиям — штук шестьдесят. Для пятнадцатилетнего пацана, на мой взгляд, дороговато, но Алена всегда покупала сыну дорогие вещи. Мне кажется, она пыталась таким образом оправдаться перед самой собой за то отстраненное, холодноватое чувство, которое испытывала к собственному ребенку.
В общем, за избушку было уплачено и даже много чего осталось: бабулька, владелица дома, запросила недорого. Видимо, Женя была у нее первой дачницей, а на вторую она и не рассчитывала. Впрочем, она вообще ни на кого не рассчитывала, когда со стороны проселочной дороги появился с пяток до макушки замурзанный Гриша, которого Женя погнала по городам и весям и велела без ключей от дачи не возвращаться, появился, значит, и попросил бабульку испить водицы. Бабулька водицы дала, Гришу умыла, накормила, обогрела, спать уложила, только что в печь не посадила. Гриша разомлел, разнюнился и начал плакаться бабульке на свою несчастную жизнь. Бабулька со своей стороны выразила удивление, мол, что ж такой гарный молодец и не уйдет от «ентой стерьви». Имелась в виду, конечно, не Алена, а Женя, которую бабулька оценила по Гришиным рассказам, хоть и заочно, но точно. Гриша совсем потек, наплел какую-то ахинею про ребенка, разжалобил старушку, вместе они всласть порыдали друг у друга на плече, повыли, поголосили, стало быть, как полагается, потом бабулька подтерла Грише сопли, велела привозить «ехидну енту и дитятку малую неразумную» и даже не попросила аванса. Так все и сложилось.