Впрочем, тут я погорячился. Ольгина жизнь кое-кому была нужна. И еще как! Но тогда я об этом не знал.
Итак, Женя намылилась в Москву. И вернулась. На электричке. Без холодильника, телевизора, далее по списку. Даже детскую кроватку пришлось оставить. По дороге Женю сильно тошнило. Так свидетельствовал Гриша, однако ему верить нельзя. Подразумевалось, что у Жени начался токсикоз. Хотя сроки раннего токсикоза уже прошли, а позднего еще не наступили. Так утверждали наши женщины, а им верить как раз очень даже можно. Я думаю, Женя просто-напросто притворялась.
Водворившись не то в Химках, не то в Мытищах, она быстро поняла, что жить без холодильника и прочих бытовых удобств невозможно. Опять же проблема с Гришей. В первый же вечер по приезде в Москву он ломанулся к Алене на ночевку и наткнулся на запертую дверь и новый замок. Гриша звонил, стучал, скребся, скулил. Результата — ноль. Алена не открыла. Тогда он поднялся на один лестничный пролет, как раз туда, где в маленькой нише между окном и стенкой не так давно укрывался я, и притулился на подоконнике, где его и застала Алена, когда утром уходила на работу. Увидела снизу знакомый ботинок, который висел в воздухе. Поднялась. На подоконнике, свернувшись калачиком, лежал Гриша. Одна нога свешивалась вниз. Алена постояла над ним, вздохнула и отправилась по своим делам, бросив это ископаемое на произвол судьбы.
Прошло еще дня два. Рано утром, часов в семь, нет, пожалуй, в начале восьмого, я услышал звонок в дверь. Выполз открывать. На пороге стоял Гриша.
— Ты не возражаешь, если я у тебя немножко поночую? — слабым голосом почти простонал он.
— Что ты у меня поделаешь?
— Поночую. Чуть-чуть. Недельку, может, две, — прошелестел Гриша. — Ты не беспокойся, я тихо. На диванчике на кухне.
— Ты бредишь?
Вместо ответа Гриша слабо повел рукой. Я выглянул. С соседней квартиры была сорвана печать. Бумага, которой опечатывают двери, висела клочками. Сама дверь стояла нараспашку. Я как был, в одних трусах, выскочил на лестничную клетку и бросился в Его квартиру. Там орудовала Женя. Когда я вбежал, она стояла на подоконнике и открывала окна.
— Ты что делаешь? — крикнул я. — Ты с ума сошла? Ты вообще… ты вообще понимаешь, что тебя в милицию могут забрать? — Подбежал к ней и схватил ее за руки.
— Не ори, никто меня не заберет, — спокойно ответила Женя. — Я беременная мать-одиночка, понял?
— Да какая разница! Ты влезла в опечатанную квартиру! На которую ты права никакого не имеешь!
— Да ладно, — сказала Женя. — Помоги слезть. — Она оперлась на мою руку и тяжело спрыгнула на пол. — Может, я еще раньше рожу. Через… через… — Она принялась загибать пальцы. — Короче, не через пять месяцев, а через три. Не в девять месяцев, а в семь. ОНИ придут, а я здесь с наследником!
— Кто придет? Когда?
— Двоюродные братья. Не прикидывайся дураком. Придут Его двоюродные братья через полгода после смерти вступать в наследство, а тут уже я с наследником. И все права мои.
— Да с чего ты решила, что раньше родишь?
— Не волнуйся, если надо, то рожу. — Женя обвела взглядом комнату. — Надо бы тут субботник устроить.
— Надо бы тебе домой ехать.
— Не могу, — сказала Женя. — Холодильника нет. И телевизора. Можно, конечно, отсюда перевезти, но легче самой переехать. Ведь ты бы холодильник не повез?
— Я бы? Не повез.
— Вот видишь.
Она смотрела на меня как ни в чем не бывало, ясным, незамутненным взглядом. Она была совершенно невозмутима, уверена в себе, в том, что всегда поступает правильно, что все идет как надо. В этой ее кристальной ясности, смахивающей на хамство, было столько детской наивности и безыскусности, что я расхохотался. Женя снисходительно улыбнулась в ответ.
— Так как насчет субботника? — спросила она. — Соберешь ребят?
— Иди ты на х… мать-одиночка, — весело сказал я, повернулся к ней спиной и пошел домой.
Гриша шуршал за мной.
— Так я поночую? — бубнил он. — Поночую? Поночую?
— В холодильнике ночуй, ночевальщик. У вас же есть теперь холодильник?
XIX
Разумеется, Гриша остался у меня «поночевать». Первую ночь он спал на диванчике возле кухонного стола, на вторую перебрался в то место, которое у меня называлось гостиной. Гриша обстоятельно разложил огромный пухлый диван, застелил его без спроса взятым из моего комода постельным бельем, улегся и принялся вздыхать. Иногда он вставал, шлепал на кухню и, громко сглатывая, пил воду. На рассвете, когда каждый вздох в финале начал сопровождаться протяжным «а-а-а!», я не выдержал, подошел к нему и со всей силы ткнул кулаком в бок.
— Ты что, совсем очумел, придурок? — прошипел я. — Мне на работу скоро, а я глаз не сомкнул. Что ты воешь на всю квартиру?
Гриша смотрел на меня сверху вниз невинными детскими глазами и печалился.
— Жизнь, знаешь ли, так тяжела, — проговорил он скорбно и вздохнул еще раз.
— Еще раз услышу, что ты вздыхаешь, пойдешь спать на лестницу, — сказал я.
— Так мне что, вообще, по-твоему, не дышать? — возмутился Гриша, и я лишний раз удивился тому, с какой космической скоростью он переключается с мировой скорби на всемирную склоку. Гриша приподнялся на локте, взгляд его был довольно-таки противным и злобным. Он уже пометил территорию и теперь готов был биться за нее до последней капли крови.
— Дыши молча. Тише дышишь, дальше будешь, — сказал я, ткнул его для острастки еще раз и пошел к себе.
Честно? Я видеть его не мог. После того, что случилось в деревне, мне хотелось взять его за шкирку, вывесить за окно и потрясти как следует. Может быть, даже уронить с восьмого этажа. И вот — он у меня на диване, и я ничего не могу с этим поделать. Ну да, я слабохарактерный. Мне стыдно признаться, но… мне жаль Женю. Мне жаль ее, потому что… потому что… бедная она, вот почему. Так упрямо и упорно рвется к какой-то ей одной видной цели, месит жизненную грязь, пытается из жиденького синюшного молочка, что досталось ей от рождения, сбить жирный кусок масла, а ничего не выходит. Рушится. Взять хотя бы историю с этой деревней, глупейшую, на мой взгляд. Результат — денег нет, Женя сидит в чужом доме за неимением собственного холодильника. И само это вторжение в Его квартиру, и история с установлением отцовства… Идиотство какое-то! Что это ей даст? Да выгонят ее отсюда, выгонят взашей, как шелудивого пса, как только появится первый из настоящих наследников. А она-то карабкается, грызется за свое нелепое счастье. И сама она — шалая, нелепая, жалкая, бездомная девка. Беспутная в прямом смысле слова. Несется по бездорожью без руля и без ветрил, суется, не зная броду, в воду и что получает в результате? Ни-че-го.
А субботник все-таки пришлось устроить. Квартира была настолько запущена, что Женя не смогла бы убрать ее сама. Пришли Денис с Натальей и, естественно, Ольга. Я долго крепился, выдерживал характер, но в конце концов тоже решил заглянуть к ним. Мне было неловко оставаться в стороне. Вдруг перестановка какая-нибудь. Шкаф подвинуть или еще что. На Гришу в этом смысле надежды мало — либо все переломает, либо сам убьется.
Когда я вошел, Гриша с Денисом как раз перетаскивали диван из маленькой комнаты в большую. Гриша пыхтел, обливался потом и все норовил бросить бедный диван на пол и волочить волоком.
— Ножки подними! Паркет царапаешь! — орала Женя. На меня взглянула искоса, как всегда недовольно, буркнула: — Наконец-то! — и кивком указала, что я должен принять у Гриши диван.
В квартире уже царил тот отчаянный бардак, который возникает всегда в начале генеральной уборки. На меня он обычно действует угнетающе. Вот и сейчас я сразу почувствовал тяжесть в затылке и, принимая у Гриша его сторону дивана, подумал, что надо бы отсюда бежать. Не могу я, когда по полу разбросано шмотье, не могу наступать на чужие рубашки и трусы, не могу видеть вывороченных ящиков, разверстых шкафов, книг, выбитых из своих гнезд, не могу, когда некуда приткнуться, присесть, поставить ногу, когда есть приходится стоя, из общей кастрюли, потому что на столе громоздятся старые помятые жестяные коробки с лежалой крупой, а тарелки-чашки-ложки грудой свалены на пол. Не могу, потому что жизнь и без того бардак. Должна же быть хоть какая-то иллюзия порядка в хозяйственном устройстве? Когда в доме идет глобальное перемывание, перетирание и перетряхивание, мне кажется, что это не кончится никогда, и овладевает такая тоска, хоть вой, как Гриша в лучшие минуты его ночных выступлений. Может быть, поэтому я не люблю устраивать дома больших праздников, созывать гостей. После них я долго не могу понять, мой это дом или нет. И куда, черт возьми, делась моя любимая чашка? И почему на балконе должны валяться пустые бутылки? И почему это они отвалили, оставив всю грязную посуду? И кто им позволил разбрасывать по моей квартире окурки и недопитые бокалы? И копаться в моих дисках? И куда мне девать остатки салатов-винегретов? Чего они тут стоят, на моем подоконнике, в каких-то жутких мисках? А, так это чужие миски? Их гости принесли? Так заберите. Они мне жить мешают! Вторжение больших гостей превращает мою квартиру во враждебное пространство.
Но я отвлекся. Итак, я тащил с Денисом диван и мечтал поскорее смыться. Денис пятился задом.
— Эй, — сказал я. — Бери правее, а то не впишешься в дверь.
Денис сделал шаг назад и со всего маху впечатался в стену. Я с удивлением взглянул на него. Денис не мигая смотрел на что-то за моей спиной. Я оглянулся. Ольга, стоя на подоконнике, мыла окно. Ветер вздувал ее выцветшую ситцевую, видимо, домашнюю юбку, обнажая очень полные, очень белые ноги. Она наклонилась к тазу с водой, и юбка задралась, открыв синие трикотажные простецкие трусики. Я перевел взгляд на Дениса. Он по-прежнему не отрываясь смотрел на Ольгу. Его кадык дергался. Я открыл было рот, чтобы сказать… все равно что, лишь бы привести его в чувство, но тут из кухни раздался оглушительный треск.
— Я разбила фамильную супницу! — закричала Наталья.