— Девочка моя! Тебе нельзя так нервничать! Надо беречь себя, девочка моя! Спать, гулять, хорошо питаться. А кстати, что у нас сегодня на обед?
И в квартиру, неся впереди клетчатый живот, величественно вплыл папа.
Увидев папу, Женя застыла. Ее лицо перекосилось. Неожиданно она схватилась за живот и перегнулась пополам. Ее рот медленно, как будто нехотя, открылся, и из него вырвался дикий, звериный крик. Я с ужасом увидел, что из нее хлынул поток воды. Вода хлестала между Жениных ног, и через минуту на полу образовалась огромная лужа.
— Что вы стоите, молодой человек? — крикнул мне папа. — Она же рожает!
Я сгреб Женю в охапку и потащил на улицу. С Женей на руках пронесся мимо Гриши, который прогуливался с коляской вокруг клумбы и проводил нас удивленным младенческим взглядом, засунул ее в машину, дрожащими руками, не сразу попав ключом в зажигание, завел мотор и помчал в ближайшую больницу.
Женя рожала пять часов. Все это время я, злой, дрожащий, с трясущимися руками, ругающий про себя всех и вся, топтался в приемном покое больницы, время от времени стремительно выбегая во двор покурить, делая две-три судорожные затяжки и так же стремительно возвращаясь обратно. Хмурый братец привез мне Женин паспорт, страховой полис, зубную щетку и тапочки, буркнул на прощание: «Ну, это мы еще посмотрим!» — и отбыл, не поинтересовавшись, как, собственно, проходят роды, что, на мой взгляд, было чистейшим свинством с его стороны. На исходе пятого часа ко мне спустилась нянечка.
— С дочкой вас, папаша! — ласково пропела она.
Я сунул ей сотню и отправился домой.
У Жени в квартире я застал Гришу, баюкающего ребенка, и папу. Папа сидел за столом на кухне. Напротив сидел мент. Папа блистал крахмальной бабочкой и свежайшим жилетом. Китель мента был расстегнут. Виднелся толстый живот, обтянутый грязной майкой. На столе перед ними стояла почти пустая бутылка водки, селедочка, вареная картошка, блюдце с крупно нарезанным салом и буханка «бородинского» на разделочной доске. Вторая, пустая бутылка валялась на полу у ножки стола. И папа, и мент были уже ну очень хороши.
— Хорошая девочка, хорошая. Дочка моя. Приемная. Не выселяй ее, а то ведь пропадет дочка, по миру пойдет. А ей детей поднимать надо, — внушал менту папа, изящным жестом подцепляя на вилку кусочек селедки и отправляя его в рот.
— Не буддду… оббещщаю тебе, не буддду… только пусссть жжженитсся на этом… как его… на ппоккойнике, — бормотал мент, запуская в ту же селедку громадную пятерню.
— Не волнуйся, — резонно отвечал папа. — Голову даю на отсечение, жених против не будет. Да за такую красавицу любой пойдет.
Мент кивнул и, не удержав голову, уронил ее в миску с картошкой, благо та уже остыла.
Увидев меня, папа мгновенно сориентировался, взял граненый стакан, налил в него немного водки, подумал, долил остатки из бутылки и протянул стакан мне. По-прежнему дрожащей рукой я взял стакан и опрокинул водку в себя.
— Ну? — строго спросил папа.
— Девочка, — выдохнул я.
— Молодец. Хвалю, — одобрил папа. — Назовем ее Шарлоттой. — И вытащил из-под стола еще одну бутылку.
Впоследствии я сопоставил даты. 1 ноября Жениной беременности исполнилось ровно семь месяцев. Я вспомнил, как она кричала мне: «Надо будет родить в семь месяцев, и рожу!» И родила. Теперь у нее был ребенок, документ об установлении отцовства и ровно месяц до официального вступления в наследство на квартиру.
Уж не ведьма ли она?
XXVIII
В этом месте, наверное, надо написать: «ЭПИЛОГ». Так и напишу.
Прошло два месяца после Жениных родов. Вернее, два месяца будет завтра. Сегодня, 31 декабря, мы встречаем Новый год. Снег в этом году так и не выпал. Погоды стоят осенние, мерзкие по нормальным понятиям. Но мне почему-то нравится мокрое декабрьское тепло. Я стою на улице перед своим подъездом. Мне поручили купить воду и хлеб. Новый год мы встречаем все вместе в Его квартире. Женя не хотела с детьми уходить ночью из дома, даже ко мне. Девочку назвали Шарлоттой. Смешно, но факт. Итак, что у нас с Новым годом? Гриша варит студень. Ольга испекла два пирога — с капустой и яблоками. Виктор принес чертову уйму спиртного и забил им весь холодильник. Алена съездила в какой-то ей одной известный магазин, где пекут домашние пирожные со взбитыми сливками. Денис притащил елку, и мы все, разыскав свои старые детские игрушки, ее нарядили. Папе поручили нарезать ветчинку-колбаску-рыбку, чтобы было как в ресторане. Он это умеет. За последние два месяца, которые он прожил с Женей и Гришей, мы успели не раз убедиться в его кулинарных и хозяйственных способностях. Теперь он ведет кампанию по соединению трех квартир: своей, Жениной — не то в Химках, не то в Мытищах — и той, в которой они живут сейчас. Тоже уже Жениной. Наследство на квартиру было оформлено на Женю и ребенка без проволочек во многом благодаря моему кошельку. Но это мелочи. Кажется, Женя с Гришей собираются папу усыновить. С его появлением и рождением Шарлотты Женя стала меньше третировать Гришу. Как-то смирилась с тем, что он ее крест. И перестала обращать внимание на его закидоны. Теперь она полностью переключилась на папу. Папа принимает ее претензии снисходительно. Только гладит по головке и отвечает с неизменным добродушием: «Девочка моя, только не волнуйся». Девочка не волнуется и репетирует к Новому году какой-то экзотический танец. Я со страхом жду ее выступления.
Наталья тоже сегодня придет. Я говорю «тоже», потому что она больше двух месяцев уклонялась от встреч. Не хотела никого видеть. А чтобы не видеть Дениса, сменила место работы. За это время я видел ее всего один раз, когда заезжал узнать, почему она не подходит к телефону, не случилось ли чего. Был воскресный вечер. Наталья сидела дома, кутаясь в пуховый платок. Жалкая, маленькая, сгорбившаяся. Тогда я впервые заметил у нее несколько седых волос. Уход Дениса стал для нее полным жизненным крахом. Ведь она была так уверена в жизни, которую сама придумала для них обоих, в том, что Денису именно такая жизнь и нужна. Впрочем — теперь я окончательно это понял, — он никогда не удовлетворял ее. Иначе она не скакала бы по Интернету в поисках партнеров. Он не удовлетворял ее не только как сексуальный партнер, но и как партнер по жизни. В их тандеме она была мужиком и уверилась в том, что он без нее погибнет. А он взял и не погиб. Наоборот, расцвел. И она все никак не поймет: как такое может быть? И что ей теперь делать? А я все никак не пойму: почему он с ней жил? Ответ, который я дал самому себе, довольно приблизителен. Ему было удобно ходить на поводке. Это ведь так уютно и комфортно: сидеть в сторонке, выгибать бровь и отворачиваться, когда происходит что-то неприятное. Это ведь так легко: не вмешиваться, когда твою сестру гонят из ее собственной квартиры. И ранку, которая зовется совестью, можно зализать, уговаривая себя, что никакого отношения к этому не имеешь. Но со временем ошейник стал давить Денису на горло. Ранки не очень-то зализывались. Он немного повозился, потявкал, ошейник ослабили, и он решил, что снова станет удобно. Но не стало. Ощутив неудобство один раз, он стал ощущать его всегда. Дальше — известный финал.
Итак, я немного посидел у Натальи и ушел. А что я еще мог? На следующий день я сказал Денису:
— Ты бы к ней заглянул.
— Что это изменит? — ответил он.
Действительно, что?
Кстати, Ольга за эти два месяца тоже стала другой. Ушла ее назойливая бабская суетливость. Появилось достоинство, что ли. Она больше не говорила о супчиках, не опекала ежеминутно Дениса, не благоустраивала его жизнь, не закрепляла его за собой подобострастным заглядыванием в глаза. Ей это больше было не нужно. На людях она даже несколько отстранялась от Дениса, никогда не садилась рядом с ним за столом, не называла домашними ласкательными прозвищами, даже не дотрагивалась и лишь снисходительно позволяла ему приобнимать себя за плечи. Она обрела спокойствие. И уже ни у кого не повернулся бы язык назвать ее хлопотливой бессмысленной курицей. Неожиданно оказалось, что у нее женственная фигура. Бутылочность исчезла, когда она сняла свои жуткие бесформенные темно-зеленые и коричневые костюмы. Денис никогда не смотрел на нее открыто, но всегда видел, где она находится и что делает.
Виктор тоже изменился. Его маска циничного весельчака и балагура, выпивохи и рубахи-парня, которому море по колено, дала трещину. Я все чаще ловил взгляды, которые он бросал на Алену. В них было беспокойство. Правильно ли он себя ведет? Не сморозил ли глупость? Довольна ли она? Он нуждался в ее одобрительных взглядах, снисходительных кивках, улыбках, как батарея в подпитке. Алена его не баловала. Часто глядела строго. Но мне кажется, что в глубине души он ее не боялся. Просто очень хотел до нее дотянуться. Вот и старался держаться на цыпочках. Мне интересно было, сколько он продержится, когда сорвется со своих цыпочек и сорвется ли вообще. Из-за Алены и ее спокойствия я боялся этого момента, но уже не желал его.
Так вот, Наталья. Зная ее нелюбовь к домашнему хозяйству и учитывая депрессивное состояние, мы решили не нагружать ее поручениями, но она позвонила Алене и сказала, что подготовит всем маленькие сюрпризы, завернет в золотую бумагу, украсит серебряными бантами и положит каждому рядом с тарелкой, так что подарки покупать не обязательно. И вот что я думаю по этому поводу: мы так долго после Его смерти ходили по кругу, путались, ошибались, искали друг друга. Мы так много пережили. Мы заплатили за свободу, которую Он нам дал. Каждый из нас узнал другого и узнал себя. Мы ужаснулись, но выжили. А когда выжили, заново полюбили. И простили друг друга по умолчанию. И если в смерти есть хоть какой-то смысл, так, может быть, Он умер именно для этого: чтобы мы освободились, переболели, все пережили, все прошли и все нашли? Впрочем, это мои бессвязные мысли. А кто-нибудь там, наверху, поставленный над нами сторожить, присматривать и направлять, наверное, думает совсем иначе. Ведь неизвестно, сколько она стоит, эта смерть. И стоит ли вообще чего-нибудь. И нас ждут другие испытания, для которых Его смерть стала толчком. А Он будет свободно плавать в небесном тумане и наблюдать за нами. Как мы, освобожденные, суетимся внизу. Ведь Он тоже освободился, только выбрал для этого слишком радикальный способ. Он пр