Отыгрывая образ маньяка, достал сенбон, облизал (на что только не пойдешь ради эффекта):
— Хочешь тебя подлечу, а? — хихикнул я, диким взглядом окинув демона: — Иглоукалывание — это полезно.
Тяжелые надбровные дуги взлетели вверх, рожа Идо стала комично-обиженной.
— Нет! Нет! — заорал демон затопав когтистыми ногами, как избалованный подросток, которому сообщили, что он отлучен от интернета на все выходные в качестве наказания.
Демон мотал рогатой башкой и вопил:
— Нет! Ты больной ублюдок! Выродок, предатель!
Куренай даже дышать перестала, только глаза бегали туда-сюда, туда-сюда, как у часов в виде совы из советского мультика, будто она боялась упустить из виду нас обоих.
Все это весело и забавно, но даже выведенный из равновесия Идо не потерял контроль над Якумо. Она по-прежнему видела только Куренай и бубнила что-то хнычущим голосом, будто заевшая пластинка.
Продолжая допекать Идо словесно, я судорожно искал способы достучаться до Якумо или победить демона. Сильно усложняла задачу одна неизвестная: материален ли Идо, или не материален? Если он имеет некое осязаемое воплощение, я могу его ранить. Если не имеет, то я, как новичок в руинах Нового Лондо, буду получать люлей, а сам ударить не смогу*. Если я его ударю, отразится ли это на Якумо?
Мысленно обругал себя за тупость.
В бесполезности гендзютсу я уверен — нет смысла пытаться воздействовать на мозг иллюзии. Демон находится внутри сознания Якумо. Значит, и вопрос в том, станет ли он менее опасен, если попытаться его повредить, тоже напрасен. Нужно достучаться до Якумо, чтоб та снова загнала «джина» в бутылку. Лезть в ее мозги и оставлять свое бессознательное тело у ног Идо — очень опрометчиво.
Размышляя о слабом месте демона и практикуясь в остроумии, я совсем потерял из виду девчат, а там кипели нешуточные страсти!
Зазомбированная Якумо взяла в руки краски и начала методично перекрывать ростовой портрет Куренай, у которой уже не было ничего ниже пояса. Краски светились от вложенной в них чакры и щелкали, потрескивая, как сгорающие в огне перья. Сгорая, краски превращались в смрадное душное белесое облако.
Густо набирая «грязь» с палитры, Якумо с силой елозила по холсту кистью, вдавливая ворс. Казалось, моргни и вместо девочки у мольберта уже будет радостно скалящийся Идо. Так сильно эта гримаса предвкушения и злобы не подходила лицу Курама.
Я не видел глаз Якумо из-за глубокой тени и низко склоненной головы, но чувствовал, что они безумны.
Сбросив морок, вложил чакру в ноги для рывка.
Иллюзии Идо, как полупрозрачное марево, размыли очертания. Краем глаза я этого не замечал, будто меня заставляли не смотреть. Теперь я видел некую границу, за которой явь становилась зыбкой и ненадежной. Будто иллюзии прорвались в реальный мир.
Схватив Якумо за плечи, я выбил палитру. Попадали тюбики, кисти, с громким хлопком упал холст. Мир будто бы замер, затаив дыхание.
— Якумо, очнись. — я надеялся, что еще не поздно. — Это не сон! Ты должна очнуться! Борись с Идо! — встряхнул за плечи, послав импульс чакры в нервы Якумо.
Боль может сбросить наведенные мороки, если не справляется стандартное снятие иллюзий. Этому учат еще в Академии: как ударить себя больно, но аккуратно.
На мгновение показалось, что девочка очнулась, так естественно она вздрогнула и затем подняла голову.
Но я ошибся. Мой план сработал, но не так как я ожидал.
Стоило поймать взгляд светло-карих глаз с легким зеленоватым оттенком, как я провалился. Дезориентация прошла почти мгновенно, я встал в полный рост и в сердцах чертыхнулся.
Я провалился во внутренний мир Курама, потеряв связь с явью. Будто калека, который по привычке полагается на отсутствующую конечность, я пытался услышать окружение, а слышал пустоту.
Не было времени гадать: почему не вышло докричаться, как я очутился тут, да еще без сопровождения, когда вторгнуться в чужой внутренний мир не так-то просто.
Насколько я знаю, даже нетренированный человек инстинктивно перемещается к нарушителю спокойствия, а тут тренированный потомственный мистик*, а я все еще один и пока ничем не атакован.
Ситуация выходила прескверная, это мне даже чуйка зудела, а не только здравый смысл.
Снова эти коридоры из разводов, но на этот раз рядом нет проводника. Чтобы не утонуть, приходилось постоянно двигаться, иначе разноцветная жижа начинала расступаться подо мной, как зыбучие пески и течь, как густой кисель.
Идо пытался запутать дорогу, но каким-то чудом мне удалось достичь места заточения Якумо. Преодолев сопротивление, я встал на маленькую каменную ступеньку перед белоснежно-белыми седзи с кусочком внешней галереи. В этом мире грязных, неумело смешанных красок, бумага светилась мягким колеблющимся светом, точно по ту сторону горели свечи или камин. Подавив привычку разуться, я ступил на поблескивающие глянцем теплые доски, расплескав грязь. Створки раздвинулись, словно их кто-то обильно смазал, с тихим деревянным стуком встав на место. Возможно потому и тут я ожидал подвоха, но вместо этого попал в сказочный дворик.
Никаких свечей тут и в помине не было, свечение исходило от цветов. Сгибаясь под собственным весом, ветви касались покрытой лепестками, как снегом земли. Колонной, к роскошной белой кроне, вздымался мощный извилистый ствол, похожий на застывшую черную молнию. Неосязаемый ветер срывал лепестки, и целые цветы, укрывая не по-весеннему сочный газон белым покрывалом.
Нежный свежий аромат, белоснежные соцветия, приглушенное сияние и я… в грязище и говнище по пояс. Даже как-то неудобно стало тут находиться.
Но еще сильнее не в своей тарелке я себя почувствовал, услышав голос Якумо.
Расслабленная, счастливая, она стояла за мольбертом и улыбалась. Неподалеку, за столиком, сидели и пили чай ее родители. Благостная картинка, но она меня коробила до мороза по коже. От этой парочки веяло настоящей жутью, но Якумо этого не замечала. Или не хотела замечать. Девочка общалась с молчаливыми истуканами, а они просто сидели, с обманчивым благодушием, держа у рта чашки. Все вокруг будто светилось белесой, подрагивающей как свеча на ветру, пеленой, скрадывающей любые огрехи и дефекты: благодаря этому мерцанию казалось, что плоские рожи «родителей» моргают и легонько кивают в ответ девочке.
Мое появление слегка напугало Якумо, но вскоре она просияла, улыбнувшись легко и естественно:
— Ирука-сенсей, что вы здесь делаете?
— Пришел тебя спасать. — неловко развел я руками.
Рай Якумо настойчиво пинал мое чувство стыда: будто подглядывая в замочную скважину, я слишком сильно навалился на дверь и оказался внутри.
— От чего меня надо спасать? Мне тут хорошо. — обвела Якумо затуманенным взглядом крошечный мирок, который ей с барского плеча оставил Идо. — Мне тут спокойно. Мне ничего больше не нужно. Все дома, — голос девочки дрогнул, — я дома.
От этого мягкого одурманенного голоса на меня повеяло могильным хладом.
Идо подарил Якумо сомнительное счастье закопать себя живьем с муляжами воспоминаний, в этом светлом, как стерильная операционная палата, сливовом склепе.
— Это не твой дом, ты в иллюзорной ловушке.
— Если это так, откуда мне знать, что вы реальный и это тоже не обман? — на безмятежном пустом лице девочке проступило живое смятение, будто она только сейчас проснулась и еще не до конца осознала происходящее.
— А зачем в твоем идеальном мирке раздражающий я? — тяжело выдохнул, почувствовав как слегка отпустило. — Гляди, сколько на мне грязи! Разве я сюда вписываюсь? Не замечал за тобой мазохистских наклонностей. — придурковато улыбнувшись, развел я руками. — А уж Идо мною точно не стал бы прикидываться, он же от одного вида скромного меня начинает дрожать и делает в штаны.
Тут я скорчил картинно-обиженную рожу и смахнул несуществующую слезинку:
— Это, наверное, потому, что Идо меня не любит.
Якумо покривилась на такие подробности, но похихикала от предположения.
— Да, Идо вас точно не любит, Ирука-сенсей. — внезапно улыбка Якумо увяла. — Но мне здесь хорошо. — Зачем мне уходить? Идо не плохой. Он вернул мне родителей.
— Вернул? — брезгливо покривился я. — Вот эти пустышки? Они даже не живые!
Я взял их за плоские плечи и встряхнул, а они распались кучей белых цветов.
Внезапно я почувствовал бешенное биение своего сердца. Оно заколотилось так сильно, что я обмер от страха, вцепившись в грудь пальцами, будто так мог усмирить мышцу.
Если это не вернулась сердечная недостаточность, то у меня нет времени на долгие душеспасительные речи!
— Оглянись, Якумо, — горько покривился я, повысив голос, — ты хочешь навсегда остаться с парой бездушных призраков? Это не твои родители. Они бы не хотели для тебя такого! Они верили в тебя. И я верю! Верю, что ты сильнее Идо! Что ты сильнее, чем думаешь о себе!
Я протянул девочке руку:
— Ты можешь!
Кивок, мелкая прохладная ладошка в моей руке, пол больно ударяется в колени.
Не все так плохо, но я почти вплотную подошел к той грани за которой начинается деградация СЦЧ, ее выгорание. И обратимо оно лишь до определенного предела, после чего — все, ты уже не шиноби, а инвалид без чакры и уже никогда не восстановишься. Как голод пожирает мышцы, так крайнее чакроистощение начинает использовать вместе с ресурсами организма то эфемерное вещество, из которого состоят каналы чакры.
— Ункай думал, что может меня контролировать! — злорадно распинался Идо, радостно осклабившись. — Я убил этого неудачника, выпив все его силы, и ты тоже умрешь, сделав меня сильнее! Я пожру твою силу! Я пожру твою душу!
— Кх, — усмехнулся я и пошатываясь встал, — подавишься, гнида.
Глумливый оскал увял, Идо вперился в меня взглядом, будто умел им испепелять.
Нет, серьезно, эта бесталанная демонюка отчего-то меня не переваривает.
А тем временем Якумо начала возвращаться, словно просыпаясь от оцепенения: глубокий вздох пробудившегося человека ее выдал.