«Лёха, миленький, — шепчу я, увидев, как Лёха выскакивает на новый поворот, а вслед за ним „тридцатьчетвёрка“. — Ну, нажми ещё чуток…»
Но тут нажала «тридцатьчетвёрка», и на моих глазах обошла Лёху.
— У нас опять смена лидера! — радостно прокричал дядя-комментатор по своему радио, потому что он явно болел за эту самую «тридцатьчетвёрку». — Всё-таки опыт — великое дело, скажу я вам! — кричал он. — Теперь, я думаю, лидер вполне определился. Хотя… хотя спорт есть спорт… — пробормотал он, потому что Лёха опять «сделал»-таки «тридцатьчетвёрку» на «стиральной доске», вышел на поворот, как-то необыкновенно ловко миновал его, газ — трамплин, пропал из виду, показался снова, выскочил на самый высокий трамплин — и только тогда появилась «тридцатьчетвёрка».
А Лёха уже катил мимо меня, вписываясь в поворот по большому радиусу.
И опять я не выдержал и как заору прямо Лёхе в ухо:
— Лёха! Давай! — заорал я так, что у меня у самого в ушах зазвенело, будто меня треснули по голове чем-то тяжёлым.
И мне показалось, что Лёха меня услыхал и поддал газу. И тут же скрылся из виду.
«Только бы он не упал, — шептал я про себя. — Только бы не…»
— Осталось два круга, — сказал дядя-комментатор. — Должен сказать, что лидерство «пятерки» для меня полнейший сюрприз. Как и для многих, кто внимательно следит за результатами гонщиков. Вот у меня тут записано, что в прошлом году Алексей занимал двадцать шестое место. В этом году он идет на двенадцатом. Хотя на соревнованиях местного, так сказать, масштаба, в отсутствии признанных лидеров, не раз поднимался на подиум. Этот юный гонщик явно шагнул в своём мастерстве далеко вперёд. Что ж, это хорошо. На лицо явная интрига… Итак, «пятерка» впереди. Хватит ли у него сил выдержать лидерство до финиша? Посмотрим.
У Лёхи хватило.
Папа готов был поднять его в воздух вместе с мотиком — так он обрадовался. И мама тоже. Она даже заплакала от радости. И все дяди подходили к Лёхе и жали ему руку.
— Ну ты, Лёха, сегодня дал! — говорили дяди. — Прямо-таки метеор!
И тёти подходили и пытались поцеловать его в щёку, но Лёха увёртывался. Он вертел головой и вёл себя так, будто ничего не случилось такого, чтобы поднимать шум и гам.
А один дядя спросил моего папу:
— Вы сами их тренируете или тренера нанимаете?
— Сперва сам, — ответил папа. — А с весны этого года Юра тренировал Лёху, а Лёха… Короче говоря, они сами друг друга тренируют, а я только консультирую.
Я из этого разговора, честно признаюсь, ничего не понял и решил, что потом надо будет подумать, почему папа сказал так, как он сказал, будто мы с Лёхой тренируем друг друга. Ведь мы просто гоняем на тренировках — и всё!
А неподалеку папа и тренер «тридцатьчетвёрки» размахивали руками и что-то говорили, говорили… А «тридцатьчетвёрка» стоял и молча кивал головой.
Глава 27Опять Петрович
И тут к нам подъехал дядя Петрович, всё такой же красный и весёлый. Но подъехал он не на своём любимом большом красном мотоцикле, а на такой специальной «тачке» с четырьмя широкими-преширокими колёсами, но без крыши — квадроцикл называется. Дядя Петрович сидел в мягком кресле со спинкой и держался за круглый, как у машины, руль.
— Где тут мой крестник? — весело закричал дядя Петрович, не вылезая из своей тачки.
— Вот он ваш крестник, — сказала мама, высовывая Лёху из-за себя, потому что Лёха специально спрятался от дяди Петровича за маму, чтобы было ещё веселее.
— Привет, Лёха! — закричал дядя Петрович. — Помнишь, что я тебе говорил, когда мы с тобой чебурахнулись?
— Не-а, — сказал Лёха.
— Ну как же! — удивился дядя Петрович. — Я тебе говорил, что ты обязательно станешь чемпионом! Обя-за-те-льно! Вот что я тебе говорил лет эдак… пять тому назад.
— А-а, помню! — закричал Лёха, чтобы сделать дяде Петровичу приятное.
Не думаю, чтобы Лёха что-нибудь помнил. Даже я не помнил, что говорил дядя Петрович, хотя как они с Лёхой чебурахнулись, помнил хорошо: об этом часто вспоминали и папа, и мама, и сам дядя Петрович.
— Вот выиграешь второй заезд — и первое место у тебя в кармане, — пообещал Лёхе дядя Петрович. — Только не чебурахнись.
— Не чебурахнусь, — пообещал Лёха. — Я вчера уже так чебурахнулся, так сильно чебурахнулся, что со мной случился самый настоящий шок. Вот как я чебурахнулся! — похвастался Лёха. — Мне даже в нос нашатырь совали, чтобы я очнулся.
— А врачу вы его показывали? — спросил дядя Петрович у мамы строгим голосом, потому что он самый главный в нашем клубе.
Но Лёха опередил маму:
— Показывали! Показывали! — закричал он. — Только врач этот ничего в мотиках не понимает. Он даже ни разу не видел, как гоняются. Разве это врач! У него даже шоколадок нету.
— Ах ты шоколадная душа! — покачал красной головой дядя Петрович. — Ты уж поосторожней, пожалуйста.
— Я поосторожней, — сказал Лёха весело. И тут же спросил у Дяди Петровича: — А подарок мне дадут, если я выиграю? — спросил Лёха.
— Ты сперва выиграй, а подарок будет обязательно, — пообещал дядя Петрович.
— И Юре?
— И Юре. Юра тоже молодец! — сказал дядя Петрович. — Вы оба сегодня молодцы.
— А что нам подарят? — не унимался Лёха.
— Так я тебе и сказал, — погрозил дядя Петрович Лёхе своим толстым красным пальцем. — Это, брат, большой секрет.
— А я выиграю, — пообещал Лёха-нахал. — Я всех обставлю.
— Ну и хвастун же ты, Лёха, — заудивлялся дядя Петрович и снова покачал своей красной головой с белыми волосиками.
Но Лёха удивляться не стал. Он спросил у дяди Петровича, будто дядя Петрович был не дядей и не самым главным в нашем клубе, а таким же, как и сам Лёха:
— Петрович, а ты покатаешь меня на своей тачке?
— Ты сперва выиграй, тогда и покатаю. А пока извини: надо ехать проверять трассу.
— Петрович, ты посмотри, чтобы там ямок не было! — прокричал Лёха, когда дядя Петрович уже ехал проверять, чтобы всё было правильно.
Глава 28Сзади никого
Меня провожали папа и Лёха. Мне досталось место с правого края, то есть дальше всех от точки поворота на трассу. Очень неудачное место.
— Ты, Юр, жми и не оглядывайся, — говорил мне папа. — А то ты всё время оглядываешься и невольно тормозишь. А чего, спрашивается, оглядываться? Жми в свою силу — и всё!
— Главное, — солидно вставил своё Лёха, — не ёрзать. Держи крепче руль — и вперёд! И фиг тебя кто догонит. И сразу со старта по газам…
— Тем более что Долинский, — сказал папа, — перешёл в класс восьмидесятипяти кубиков. Так что у тебя из сильных соперников остались лишь Краюхин да Редькин. Сделаешь их — и ты первый!
А между тем специальная тётя на высоких каблуках уже пересекала трассу со своей картонкой. Я так волновался, как ни разу в жизни, и даже не разглядел, что написано на этой картонке. Тётя перевернула картонку — и папа слегка подтолкнул меня вперёд.
Но первым вырваться на трассу мне не удалось, а лишь пятым-шестым. Однако я почти сразу же «сделал» троих, потом ещё одного, но не Редькина, а кого-то другого, и «сел на хвост» Краюхину.
Впереди у нас десять минут плюс два круга гонки. Можно немного «повисеть на хвосте» у Краюхина, а потом постараться вырваться вперёд. Но вырваться мне как-то всё не удавалось и не удавалось. Едва я поднажму и сравняюсь с Краюхиным, как он поднажимал тоже и уходил вперёд. Не далеко, правда, метров на десять-двадцать, но всё-таки вперёд.
Я уже ни о чём не думал. Я караулил Краюхина. И подкараулил. На повороте, о котором говорил папа, Краюхин почему-то всё время сбрасывал скорость и старался повернуть по внутреннему радиусу. И я за ним следом. А папа говорил…
Я взлетел в воздух на трамплине перед этим поворотом вслед за Краюхиным. Он опять пошел по малому, а я по большому, почти не сбавляя скорости, вышел на прямую и дал газу — и Краюхин остался сзади.
И тут я краем глаза увидел маму. Она стояла перед «стиральной доской» и хлопала в ладоши. Это меня обрадовало больше, чем если бы она подгоняла. С этого мгновения я поверил, что приду первым.
Я не оглядывался, хотя и чувствовал, что Краюхин где-то совсем близко. Но там, где я раньше не решался рисковать и помимо желания сбавлял газ и переходил на меньшую скорость, теперь я газ не сбавлял, хотя сердце у меня замирало сперва от страха, потом от восторга, что я преодолел самого себя.
Вот уже финишёр помахал передо мной желтым флагом: осталось всего два круга. Вот я проскочил «стиральную доску» и даже не почувствовал её. Вот один поворот, прямая, ещё поворот, опять прямая перед трамплином, газ — рывок, взлёт, приземление, выход на большой радиус… — я не выдерживаю и оглядываюсь: сзади на повороте никого.
Финиш!
Я — первый!
Впервые на гонках России!
Во мне всё пело и ликовало. Хотелось одновременно и смеяться и плакать. Я никогда не был таким счастливым. Мне даже не хотелось ни с кем разговаривать, и я, покинув трассу, свернул на тропинку и поехал, сам не зная куда.
Тропинка то петляла среди редких деревьев, то падала вниз в небольшие овражки, то взлетала круто вверх. И хотя я впервые ехал по этой тропинке, мне казалось, что я знаю каждый её поворот, каждое падение и взлёт.
Лишь в одном месте, заросшем высокой осокой, я притормозил, боясь застрять в грязи, а потом рванул вперёд и выскочил на сухое. Так я доехал до самого леса, остановился, оглянулся, выключил двигатель. И наступила такая тишина, как будто в мире нет никого, кто мог бы эту тишину нарушить.
Я снял шлем, и только тогда услыхал треньканье синичек, крики ворон и лёгкий шум деревьев под слабым ветром. А трасса осталась далеко, и оттуда не доносилось ни звука, будто и нет никаких гонок, а я сам по себе приехал в эту даль неизвестно зачем.
Я постоял ещё немного, завёл свой мотик, развернулся и погнал назад, подумав, что папа с мамой будут волноваться.
— Ты зачем туда поехал? — спросила мама, но не очень строго. — А если бы кончился бензин? Или ещё что? Ты уж, пожалуйста, никуда не уезжай больше.