За то время, что я не видела Лоренцо, он сильно постарел: ему было всего немногим более сорока, но выглядел он гораздо старше. Кожа на его лице обвисла и пожелтела, как у глубокого старца. Только одно указывало на относительную молодость: иссиня-черные волосы без единого проблеска седины.
Но, даже опираясь на трость, Великолепный двигался с грацией, достоинством и уверенностью человека, ни разу, не усомнившегося в собственной значимости. Бросив взгляд через плечо на одного из своих стражников, он коротко кивнул — тот поспешил вперед и протянул мне руку. Я приняла ее и позволила ему помочь мне выйти из экипажа.
За мной последовал отец, он почтительно склонился перед хозяином дома.
— Да пребудет с вами Всевышний, любезный Антонио, — произнес Великолепный, подходя к нам.
— И с вами, мессер Лоренцо, — ответил отец.
— Это и есть ваша Лиза?
— Да, это она.
— Мадонна Лиза. — Лоренцо с трудом поклонился. — Простите, что не могу преклонить колено, как подобает, перед такой красивой юной особой.
— Мессер Лоренцо. — Я присела в глубоком поклоне.
— Лиза, — быстро и тихо заговорил отец, — оставляю тебя заботам мессера Лоренцо. Я буду здесь, в церкви, на вечерней службе. После я тебя заберу.
— Но, отец… — начала я, но, прежде чем успела продолжить, он снова отвесил поклон Великолепному, после чего проследовал за одним из стражников во дворец.
Я осталась одна. Поведение отца для меня не было загадкой: никто, кроме самих участников событий, никогда не узнает, что он привел меня сюда. Даже те, кто мог нас видеть при въезде в ворота, скорее всего, подумают, что он приехал по делу, как всегда привез ткани для семейства Медичи, а дочь просто его сопровождала.
В панике я оглянулась на Великолепного.
Он сочувственно улыбался. У него был поразительный взгляд — добрый и участливый, но за ним скрывалась острота ума, потрясающая проницательность и чувствительность.
— Не бойтесь, юная мадонна, — сказал он слабым гнусавым голосом. — Ваш отец по чисто личным и религиозным причинам испытывал бы неловкость, присутствуя на нашем собрании. Будет гораздо гуманнее освободить его от такой обязанности, вы согласны?
Хозяин дома протянул мне свободную руку, и я обвила его локоть рукой, дотронувшись пальцами до запястья. Руки у него были шишковатые, пальцы настолько искорежены, что с трудом удерживали набалдашник трости. Я подумала, что, наверное, уже несколько лет он не держал в руке пера.
Мы начали наш путь. Я почувствовала, что Лоренцо почти всем весом опирается на трость, и попыталась быть для него больше опорой, нежели помехой.
— Да, — сказала я довольно тупо, ибо все мое остроумие куда-то улетучилось. — Он никогда не любил званых приемов. Я даже не припомню, когда он в последний раз посещал нечто подобное.
— К сожалению, в этот вечер вам придется довольствоваться такой обузой в качестве кавалера, как я, — произнес Лоренцо, пока мы шли до дверей. — Мне очень жаль. Все молодые особы, переступавшие впервые порог моего дома, чтобы быть представленными обществу, сильно нервничали. Но для них, по крайней мере, могло служить утешением присутствие семьи.
— Их матерей и сестер, — добавила я, подумав, что теперь у меня нет никого.
Он кивнул и тихо добавил:
— Надеюсь, дорогая Лиза, что вы не испытываете чересчур большой неловкости.
— Я просто в ужасе, — честно ответила я и вспыхнула от такой невольной прямоты.
Он поднял лицо к угасавшему солнцу и рассмеялся.
— Мне нравится ваша честность и откровенность, мадонна. Вы преуспеете лучше остальных.
Мы прошли мимо вооруженных стражников и оказались в широком коридоре с блестящими мраморными полами, где было выставлено старинное оружие и доспехи; оттуда мы проследовали в другой коридор, увешанный картинами в золоченых рамах.
— Я уже выразил вашему отцу свои соболезнования по поводу утраты, — сказал Лоренцо. — Теперь мне хотелось бы то же самое сказать и вам. Мадонна Лукреция была чудной женщиной, огромной красоты и ума. Второй такой благородной души не найти.
Я бросила на него искоса внимательный взгляд.
— Так вы ее знали? — Он грустно улыбнулся.
— Когда она была молода и здорова.
Больше он ничего не сказал, так как мы дошли до конца коридора и оказались у высоких сводчатых дверей; двое слуг, по одному с каждой стороны, бросились их распахивать.
Я ожидала увидеть зал скромных размеров, заполненный самое большее десятком флорентийских аристократок. И увидела нечто совсем другое.
В этом зале легко могли бы разместиться более сотни людей — он был высокий и просторный, как храм. Хотя солнце еще не скрылось за горизонтом, здесь пылали фонари и канделябры всевозможных видов. Несмотря на огромные размеры зала, в нем было тепло благодаря трем большим каминам, в которых горело много дров. Здесь снова были выставлены на всеобщее обозрение старинные доспехи и оружие, мраморные бюсты на пьедесталах, умопомрачительные гобелены — один из них, с гербом семейства Медичи, был выполнен в цветах Флоренции, синем и золотом. На стенах висели картины с языческими сюжетами, простенки были украшены гирляндами и карнавальными масками.
Банкетные столы, заваленные снедью — жареной бараниной и свининой, всевозможной дичью, а также орехами, фруктами, хлебом, сыром и сластями, — были сдвинуты к стенам. Официального застолья не предполагалось, любой из присутствовавших мог угоститься, когда только ему вздумается. Слуги тотчас поднесли бы ему тарелки, приборы, бокалы и вино. Гости сами накладывали себе закуски, а потом разговаривали стоя или усаживались на стулья, расставленные небольшими группами.
Я прибыла последней: очевидно, вино уже давно лилось рекой, потому что разговор был оживленным и довольно громким, порой даже заглушал музыкантов. Я слишком волновалась, чтобы вести счет, но у меня создалось впечатление, что в зале собралось не меньше тридцати человек.
И женщин среди них не было.
Я ждала, что все замолчат при моем появлении, повернутся и выслушают Лоренцо, который представит новую гостью. Я предполагала, что все начнут меня внимательно рассматривать, что не шло вразрез традиции, когда в свет выводят девушку, готовящуюся к браку.
Но Лоренцо ничего не сказал, а мужчины, разделившиеся на несколько небольших компаний — кто смеялся, кто спорил, кто рассказывал истории, — даже не взглянули на меня.
Я продолжала разглядывать толпу в надежде увидеть хоть одно женское лицо — возможно, мадонну Альфонсину, невестку Лоренцо, — но тщетно. Это было исключительно мужское собрание, и я невольно задалась вопросом, не находится ли среди них и мой будущий муж.
— Это мои друзья, — перекрывая шум, прогнусавил Лоренцо. — Я давно не наслаждался их обществом. Так как наступило время карнавала, то я подумал, что они не откажутся от небольшого развлечения. — Он склонил ко мне голову и улыбнулся. — Надеюсь, и вы тоже.
Я не стала отказываться, когда он подозвал слугу и тот принес бокал — изысканно украшенный золотом и таким темным лазуритом, какого мне еще не приходилось видеть. В бокале было вино, разбавленное водой, — изумительного, неведомого мне до сих пор вкуса. Я сделала глоток и смутилась, поняв, насколько полон бокал.
— Мне столько не выпить, — сказала я и тут же молча себя ругнула.
— Возможно, вам оно понадобится, — хитро и даже игриво заметил Лоренцо.
В этом я не сомневалась.
— А вы не выпьете со мной?
Он покачал головой и как-то пристыженно улыбнулся.
— Мое время для подобных излишеств, к сожалению, давно прошло. А, вот они. — Он указал острым подбородком на небольшую группу мужчин, сидящих в центре зала. — Я бы хотел представить вас моим самым дорогим друзьям.
Я поспешно сделала еще глоток вина. Значит, все-таки я буду представлена суду, причем самых близких друзей Медичи. Я изобразила скромную улыбку и пошла рука об руку с хозяином дома.
Великолепный подвел меня к группе из четырех мужчин, трое из них сидели, а четвертый стоял возле стола с тарелками и винными бокалами. Мужчине, державшему речь, было около пятидесяти — светлые волосы, тронутые сединой, пухлое тело, гладко выбритое одутловатое лицо; но не возникало сомнений, что в молодости он отличался красотой благодаря полному чувственному рту и огромным глазам. Видимо, и состоянием он обладал немалым: на нем была бархатная безрукавка сапфирового цвета, а поверх — умело задрапированный небесно-голубой плащ. В одной руке он держал небольшую тарелку, наполненную снедью, а в другой — крошечную ножку жареной перепелки, к которой сейчас и обращался, словно та могла его слышать.
— Увы, птичка моя, — насмешливо говорил он, — трагично, что тебя не успел освободить наш друг, и удачно для меня, что ты сперва познакомилась со мной, а не с ним!
Сбоку сидел темноволосый темноглазый юноша лет восемнадцати. У него был огромный высокий лоб, так неуклюже нависший над укороченным подбородком, что казалось, будто у него вовсе нет зубов. Привлекательности ему не добавляли ни глаза навыкате, ни угрюмый вид. Он потягивал вино, пока остальные вели дружескую беседу. Вторым был старик, иссохший и лысый, не считая нескольких клоков волос на висках. А третий…
Да, этот третий. Третьему, тому самому «другу», о котором говорил выступавший, было где-то, на мой взгляд, между тридцатью и сорока — вернее, он был без возраста, ибо одежда и манеры, абсолютно не модные, более подходили бы Древней Греции или Риму. Его розовая туника, такая длинная, что достигала колен, и ничем не украшенная, видимо, не знала портновской иглы и была просто вырезана из куска ткани. Светло-каштановые волосы, отливавшие золотом и серебром, лежали идеальными волнами, почти достигая пояса, а борода, тоже волнистая, не уступала шевелюре по длине. Несмотря на странный костюм и внешность, он являлся, безусловно, самым красивым во всем зале. Белые и ровные зубы, узкий прямой нос, а глаза… Если Лоренцо можно было сравнить с бриллиантом, то этого человека — с солнцем. Его взгляд отличался удивительной чувственностью и острой прозорливостью.