— Позови прислугу, — велел Сальваторе солдату. — Пусть все здесь приберет.
Я с криком отпрянула назад, Франческо толкнул меня на место. Сальваторе вновь повернулся ко мне лицом.
— Вы лжете, мадонна Лиза. Вам прекрасно известно, что молодого человека зовут не Джанкарло, а Джан Джакомо. И вы знаете имя старика.
Я истерично всхлипывала, не в силах остановиться, ответить. Дзалумма была мертва, и мне хотелось умереть. Франческо пришлось говорить очень громко, чтобы заглушить мои рыдания.
— Успокойся, Лиза, или ты хочешь, чтобы я послал за маленьким Маттео? Его тоже можно привести сюда. Так ты назовешь нам имя старика?
— Приведите его, — задыхаясь, произнесла я. — Приведите и покажите, что он жив. Потому что иначе вам придется убить меня.
Франческо раздраженно вздохнул, но Сальваторе кивком отправил его из комнаты. Он вернулся несколько минут спустя, вышагивая впереди напуганной молоденькой няни, которая, согнувшись, вела за ручку Маттео.
Малыш смеялся и хотел ко мне подбежать, но, увидев Дзалумму на полу и рыдающую мать, сам начал плакать. Я протянула к нему руки, но Франческо, подхватив ребенка, передал его няне, мне лишь удалось коснуться его пухлых пальчиков.
— Хватит, — рявкнул Франческо, закрывая за ними дверь.
Он и Сальваторе повернулись ко мне.
— Назови имя, Лиза, — велел Франческо.
Мне не было видно из-за стола лежавшую на полу Дзалумму, но я чувствовала присутствие ее тела, как чувствуют тепло огня. Я склонила голову, глядя на руки, и очень тихо произнесла:
— Леонардо да Винчи.
LXIX
Я не смотрела на Дзалумму, когда меня повели из комнаты; я не хотела запомнить ее такой, как запомнила маму, с погасшими глазами, забрызганную кровью. Франческо и Сальваторе разговаривали, пока Клаудио меня провожал. Сальваторе разгорячился.
— Теперь, наверное, придется менять все планы? Если она рассказала обо всем этому Леонардо…
Франческо остался спокоен.
— Изабелла сказала, что у Лизы не было времени съездить в церковь Пресвятой Аннунциаты. Обнаружив письмо, она сразу отправилась к отцу и с тех пор никуда не выходила из его дома, не считая похорон.
Они обменивались словами, которые в то время для меня ничего не значили. Смысл они обрели гораздо позже.
Следующие несколько недель я была заперта в своих покоях. Снаружи у моей двери дежурили разные охранники. Слугам Франческо объяснил, что я шпионила для Медичи и что синьория пока не решила, выдвигать ли против меня обвинение; из доброты приоры позволили ему оставить меня под домашним арестом.
В первый день, когда меня заперли в комнате, я, несмотря на тяжкое горе, поняла, что следует перепрятать отцовский кинжал, прежде чем меня обыщут. Я засунула его в перину с той стороны, что была обращена к стене; и когда тем же вечером ко мне зашла Елена, принесла поднос еды и вызвалась расшнуровать мое платье, я спокойно взглянула ей в лицо.
Елену, всегда такую спокойную и улыбчивую, нельзя было узнать. Ей было не по себе в моем присутствии, она все время отводила глаза.
Я с трудом заговорила связно, без слез.
— Я хочу обрядить ее, — сказала я.
Елена опустила поднос на стол возле камина и, бросив на меня взгляд, потупилась.
— Вы о чем, госпожа?
— Я бы хотела помочь обмыть тело Дзалуммы. Она была мне очень дорога. И… — Мой голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ее похоронили, как следует. Если ты поговоришь с Франческо, он мог бы послать со мной охранника. Дзалумма помогала мне появиться на свет. Пожалуйста… попроси его…
Она печально склонила голову.
— Хорошо, попрошу, госпожа. У него нет сердца, и наверняка он откажет, но я обязательно попрошу.
Я опустилась на стул перед холодным камином, закрыла глаза и прижала руки к губам, но молитва у меня не получилась. Ко мне тихо приблизилась Елена и дотронулась до моей руки.
— Я постараюсь убедить его, госпожа. — Она замялась. — То, что они сделали с Дзалуммой — ужасно… Говорят, она была опасной шпионкой, но я так не думаю. Я ведь не всегда служила у мессера Франческо. Сюда я пришла со своей хозяйкой, мадонной Нанниной. Я очень ее любила, а когда она умерла… — Елена покачала головой. — Мне хотелось уйти в другой дом. Теперь жалею, что не ушла. Я боюсь его.
— А еще Маттео, — с трудом выговорила я. — Если бы мне только знать…
Она оживилась и впервые взглянула мне в глаза.
— С вашим малышом все в порядке. Они не причинили ему зла — думаю, даже для мессера Франческо это было бы чересчур. Его держат внизу, поближе к слугам.
Я прижала руку к груди, чувствуя, что боль стала чуть меньше. Осмелев, я поинтересовалась:
— А как Изабелла?
— Ушла. Убежала…
Елена умолкла, поняв, что и без того сказала слишком много. Расшнуровав мне платье, она убрала его в шкаф и оставила меня одну. Из коридора до меня донесся скрип стула — видимо, на него уселся кто-то тяжелый. «Клаудио, — решила я, — или тот солдат».
Ночь я провела в полубессознательном состоянии. Как много потерь: мама, Джулиано, отец… А Дзалумма всегда была рядом, всегда заботилась обо мне. Она знала бы, как утешить меня теперь, когда у меня отняли Маттео. Я все время повторяла себе, что Сальваторе может прийти в голову причинить малышу вред, но Франческо этого не допустит. Но надежда была слишком хрупкой. Я боялась, что, если стану чересчур сильно за нее цепляться, она разобьется.
Я не могла улечься ни своей огромной кровати с периной, где был спрятан кинжал. Я устроилась на маленькой лежанке Дзалуммы и проплакала, пока не забылась сном.
Франческо, разумеется, и слышать не захотел о том, чтобы я помогла с похоронами Дзалуммы или пошла на погребальную службу; как он распорядился поступить с ее трупом, осталось для меня жестокой тайной.
Только когда погибли отец и Дзалумма, только когда у меня забрали Маттео, я поняла, насколько безраздельно ненависть может завладеть сердцем. Точно так, как Антонио ди Герардини был охвачен ненавистью при мысли, что другой отберет у него жену, точно так это чувство охватило сейчас и меня. Я грезила убийством, я знала, что не найду покоя до тех пор, пока не увижу, как отцовский кинжал входит в грудь Франческо по самую рукоять.
«Твой нрав горяч, — говорил когда-то астролог, — как кузнечный горн, в котором должен быть выкован меч правосудия».
Но мне было наплевать на правосудие. Мне нужна была месть.
Во время долгих часов одиночества я вынимала кинжал и взвешивала его, холодный и тяжелый, на ладони. Я убеждала себя, что именно этим орудием был убит старший Джулиано, что отец хранил его как напоминание о своем грехе. «Все повторяется», — когда-то давно прошептала мама, и, наконец, я поняла. Она не имела в виду, что и ей, и мне суждено полюбить мужчину по имени Джулиано, или родить ребенка не от того, кто потом будет считаться его отцом, или чувствовать себя как в плену в мужнином доме.
«Ты угодила в водоворот насилия, крови и обмана. То, что начали другие, должна завершить ты».
Я поднесла палец к острию кинжала, блестящему, тонкому, и нарочно укололась. Выступила темно-красная капелька, и я поспешила поднести палец ко рту, пока не запятнала юбки. На вкус кровь отдавала немного металлом; я пожалела, что это не кровь Франческо.
Так все-таки что должно повториться? И как мне предстояло завершить то, что начали другие?
Я постаралась припомнить, что рассказывала мне мама о гибели Джулиано; мысленно проследила за каждым шагом.
В соборе священник взял в руки наполненный вином потир, предлагая благословить его Всевышнему; это послужило сигналом для убийц.
Начали бить колокола рядом на колокольне, и это было сигналом для мессера Якопо выехать на площадь Синьории, где он должен был провозгласить конец правления Медичи и с помощью наемных солдат захватить Дворец синьории, а, следовательно, и само правительство.
План мессера Якопо провалился из-за того, что солдаты-наемники к нему не присоединились, и из-за того, что народ остался верен Медичи.
В Дуомо, однако, план был частично осуществлен.
За мгновение до того, как был дан сигнал — поднятый потир, — мой отец Антонио нанес первый удар, ранив Джулиано в спину. Затем последовала атака Барончелли, третьим подключился Франческо де Пацци, набросившийся на жертву в приступе звериного безумия. Но Лоренцо, стоявший в другом конце церкви, оказался чересчур ловким для честолюбивых убийц. Рану ему нанесли незначительную, и он сумел отбиться от атакующих, после чего скрылся в северной ризнице.
Если Пьеро и Джулиано появятся, то сыграют роль тех двух братьев. И я не сомневалась, что Франческо и Сальваторе заранее расставят многочисленных убийц по всему собору. Сальваторе явно мечтал сыграть роль мессера Якопо и въехать верхом, на этот раз победителем, на площадь Синьории, чтобы сообщить толпе, что спас Флоренцию от Медичи.
Но какая же роль отводилась мне? Я не собиралась безучастно сидеть и ждать, когда меня убьют; я понимала, что обречена, независимо от исхода событий. И мой сын тоже, если только я не приму меры.
И тогда я осознала, что буду кающимся грешником, разжигаемым личными, а не политическими страстями. Тем самым, кто нанесет первым удар.
Я часто думала о Леонардо. В те дни я плакала по многим причинам, одной из них было чувство вины из-за того, что я предала этого человека. Изабелла исчезла из дома, а Елена больше о ней никогда не заговаривала. Я надеялась, что девушке удалось убежать и предупредить Салаи и его хозяина. Мне оставалось только надеяться, что они покинули церковь Пресвятой Аннунциаты задолго до прихода людей Сальваторе.
Я вспоминала последние слова художника. «Джулиано де Медичи не был вам отцом. Ваш отец — я». А еще он когда-то сказал: «Лиза, я люблю вас». Его тон тогда напомнил мне кого-то другого, кто произносил то же самое в далеком прошлом, но мне пришлось потратить довольно много времени, прежде чем я вспомнила, кто это был.
Лоренцо де Медичи уже умирал, когда я спросила его, почему он был ко мне так добр. «Потому что я люблю вас, дитя мое». Наверное, он верил, что приходится мне дядей? Или Леонардо все-таки сказал неправду?