а. Но платить — со вздохом — соглашался. А куда деваться? На территории, где он открыл магазин, эта банда — единственная власть; она установила здесь собственные понятия о справедливости. Возможность добиться любого другого решения просто отсутствует. Остается подчиниться им — либо лишиться имущества и, может быть, жизни…
У таких «толкователей», как тетя Люба, получается, что Бог и насильник — члены одной преступной группировки. Сперва Бог выпускает насильника, а затем, когда пострадавшая повержена, запугана и растоптана, является Сам: «А ну, сейчас же люби и повинуйся! А не то…»
Для людей, придерживающихся идеи «кто сильнее, тот и прав», в ней нет никакого противоречия с образом Христа, никакой причины для возмущения, бунта. Но в чем же тогда они видят отличие от логики насильника, принуждающего к любви силой?
Церковь видит иной смысл человеческих страданий. Священник Георгий Чистяков, рассуждая о смерти детей от онкологических заболеваний, пишет следующее:
«Легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом. „И в небесах я вижу Бога" — как у Лермонтова. А тут? Бог? Где Он? Если Он благ, всеведущ и всемогущ, то почему молчит? Если же Он так наказывает их за их грехи или за грехи их пап и мам, как считают многие, то Он уж никак не „долготерпелив и многомилостив" тогда Он безжалостен.
Бог попускает зло для нашей же пользы либо когда учит нас, либо когда хочет, чтобы с нами не случилось чего-либо еще худшего — так учили еще со времен Средневековья и Византии богословы прошлого, и мы так утверждаем следом за ними. Мертвые дети — школа Бога? Или попущение меньшего зла, чтобы избежать большего?
Если Бог все это устроил, хотя бы для нашего вразумления, то это не Бог, это злой демон, зачем ему поклоняться, его надо просто изгнать из жизни. Если Богу, для того чтобы мы образумились, надо было умертвить Антошу, Сашу, Женю, Алешу, Катю и т. д., я не хочу верить в такого Бога. Напоминаю, что слово „верить" не значит „признавать, что Он есть" „верить" — это „доверять, вверяться, вверять или отдавать себя". Тогда выходит, что были правы те, кто в 30-е годы разрушал храмы и жег на кострах иконы, те, кто храмы превращал в дворцы культуры. Грустно. Хуже чем грустно. Страшно.
<…>Что мы знаем о Боге? Лишь то, что явил нам Христос (Ин. 1:18). А Он явил нам, кроме всего прочего, и Свою оставленность Богом и людьми — именно в этой оставленности Он более всего соединяется с нами.
Грекам, а вслед за ними и римлянам всегда хотелось все знать. <…> И о Боге, когда они стали христианами, им тоже захотелось знать — может Он все или нет. Отсюда слово „Всемогущий" или Omnipotents… А Бог „неизречен, недоведом, невидим, непостижим" (это мы знаем не из богословия, а из молитвенного опыта Церкви, из опыта Евхаристии — не случайно же каждый священник непременно повторяет эти слова во время каждой литургии), поэтому мы просто не в состоянии на вопрос „Может ли Бог все?" ответить ни „да", ни „нет". Поэтому, кто виноват в боли, я не знаю, но знаю, кто страдает вместе с нами — Иисус»[9].
Поэтому не стоит прибегать к стереотипным доводам, желая привлечь страдающего человека к Богу. Если вы извлекаете некий нравственный урок из происшедшего лично с вами несчастья, вы вправе делать это; но воли Бога о другом человеке вы не знаете и знать не можете. Делиться своими соображениями по такому деликатному вопросу бестактно: вы причините дополнительную боль, и ваше миссионерство приведет к обратному результату.
В ответ на вопросы, подобные Алининому, можно просто сказать: «Я не знаю, в чем смысл твоего страдания. Я знаю только, что Бог тоже страдал, и Он тебя понимает».
Как помочь подруге
Была середина зимы, самое темное, глухое и безнадежное время между новогодними праздниками и 23 февраля. Алина, как обычно, возвращалась с работы. И вдруг ее окликнул очень знакомый голос:
— Привет! А я как раз к тебе…
— Вася! — вскрикнула Алина и тут же поправилась: — Ой, Василиса! Как ты тут оказалась? Давно приехала?
Василиса заговорила — как всегда, громко и сбивчиво:
— Ты телефон сменила и в соцсетях не бываешь. А я всего на десять дней, и вот — сразу к тебе. Тебе какие-то грубияны на страницу писали, я так и не поняла, в чем дело, извини, тогда как раз учеба навалилась… Как вообще жизнь?
Этот вопрос больно задел Алину.
— Жизнь? Да так… По-разному.
— А в чем дело? Неприятности в институте?
— Я взяла академ.
Василиса ахнула.
— Почему? Ты заболела?
— Слишком долго объяснять.
Первый прилив радости от встречи с подругой сменился привычной тяжестью: Алина поняла, что ей совершенно не хочется признаваться в том, что с ней случилось, не хочется приглашать Василису домой, в комнату, где не убиралась, должно быть, с Нового года. Но Василиса проявила свойственную ей настойчивость:
— А я, знаешь ли, никуда не тороплюсь, объясняй хоть все десять дней. Слушай, давай где-нибудь посидим, поговорим, как раньше, а?
Алина готова была выставить иголки, как еж, который не хочет, чтобы его трогали. Но терять подругу тоже не хотелось. Не так много в мире осталось людей, настроенных с ней общаться. Пару минут назад казалось, что таких не осталось совсем.
— У меня денег мало, — по инерции сопротивлялась она. — Я неподходяще одета…
— Ну я же тебя не в ресторан веду! Зайдем в кафе, возьмем по чашечке капучино. За мой счет. А в следующий раз ты меня угостишь! Давай, а?
Освещение в кафе было приглушенным, и, несмотря на конец рабочего дня, людей в зале было немного. Подруги выбрали столик в уголке, подальше от других. Алина замялась, не решаясь расстегнуть куртку, но все-таки сделала это. И сидеть в шапке было бы слишком жарко… Василиса посмотрела на подругу с удивлением и жалостью.
Алина словно увидела себя нынешнюю ее глазами: голова неделю не мыта, волосы кое-как стянуты на затылке резинкой, потертый бесформенный серый свитер…
— Алинка, да что с тобой? Чего ты такая убитая, а?
— Правда, убитая. Только не понимаю, кто меня убил. Наверное, сама себя…
В кафе было так уютно, Василиса смотрела так сочувственно, что Алина — впервые за долгое время — заговорила, перескакивая с одного на другое. Она рассказывала то о Максиме, то о ненавистной работе, то о преследованиях в соцсетях, то о том, как она мечтает повернуть время вспять, чтобы вести себя по-другому, то о злополучном заявлении в полицию, то о поведении Тани, то о том, что из академа уже не выйдет, потому что не в состоянии учиться, не сможет себя заставить переступить порог института… Алина ловила себя на том, что постоянно меняет тему, говорит непонятно, однако Василиса, по-видимому, отлично ее понимала, потому что слушала эмоционально, перебивая монолог возгласами, сочувственными или негодующими. Алине казалось, что она будет говорить целый вечер, но неожиданно порыв иссяк. Только тогда она отпила из кружки кофе, который успел остыть, и ощутила, что по лицу текут слезы.
— Вы прослушали краткое руководство «Как разрушить свою жизнь», — попыталась она пошутить.
Василиса не улыбнулась. Она смотрела пристально, ее лицо пылало:
— Ну и гад же твой Максим!
— Никакой он не «мой»! Я должна была это раньше понять. Получается, что я его поощряла, значит, сама виновата…
— Как это «сама виновата»? — полыхнула Василиса. — Сама себя изнасиловала? Или изнасиловала его?
— Ну как же ты не понимаешь? Ведь я…
— Отлично понимаю! Улыбалась ему, поддерживала разговор? Вообще-то это нормально, когда люди испытывают друг к другу симпатию. Пошла с ним, когда он предложил показать книгу? Нормальные люди, когда им хотят показать книгу, так и делают. Никто не скажет, что «показать книгу» и «я тебя изнасилую» — одно и то же.
— Не надо повторять это слово, хорошо?
— Извини, если я тебя задела. Просто я хочу сказать, что ты не делала ничего преступного. А то, что сделал он, — преступление. Получать секс силой — это преступление. Так что я удивлена, что полицейские…
Подруги проговорили еще не меньше часа.
— Ты звони, — попросила на прощание Василиса. — Когда тебе будет тяжело… ну и так просто, пообщаться.
Домой Алина летела как на крыльях: ей казалось, что жизнь еще может стать такой же, как прежде, что она вот-вот все преодолеет, что скоро опять будет учиться в институте… Даже мама отметила, что она возвращается к жизни: «Давно пора!» А через несколько часов, ночью, Алина подскочила на кровати, разбуженная тревогой. Все переживания, которые вроде бы отступили в глубь памяти, вытесненные серой повседневностью, снова обрушились на нее. Сначала она ворочалась на кровати, опасаясь разбудить мать, потом встала, начала ходить кругами, стонать… С трудом дотерпела до утра. А после работы позвонила Василисе…
Наконец-то у Алины нашелся человек, готовый ее слушать! Поток скопившихся мыслей и чувств выливался на Василису, которая уже уехала за границу, но была доступна по скайпу. Она то поддакивала и «угукала», то бурно взрывалась в ответ на отчаянные приступы Алининых самоуничижений:
— Ну что ж ты такая глупая, почему ты за все себя винишь? Прекрати немедленно! Перестань так думать! Он один во всем виноват!
Сеансы связи становились все короче. Пока, наконец, Василиса не сказала:
— Слушай, Аль, у меня тут срочные дела… Попозже поговорим, а?
Услышав это, Алина разрыдалась.
— Ну вот, никому я не нужна! Никто не хочет меня слушать!
Она понимала, что с ее стороны несправедливо так говорить, и ожидала, что Василиса прервет связь. Но подруга всего лишь сказала:
— Я готова тебя слушать, но, по-моему, это не особенно помогает. Я же не специалист, поэтому не знаю, как надо… Мне кажется, тебе нужен психолог.
Что делать, если близкая вам женщина пострадала от сексуального насилия — недавно или в прошлом — и прямо сейчас рассказала вам об этом? Вы исполнены противоречивых чувств: жалость, ужас, растерянность, смущение. Вы разделяете ее обиду и ненависть к обидчику. Вы хотите ей помочь, но не знаете как, и опасаетесь, что можете — пусть даже из лучших побуждений — сказать или сделать что-то, от чего ей станет хуже.