— Как у них все продумано! Ничего зря не делают! Обеспечивают безопасность перед прилетом бомбардировщиков!.. — Не успел Левинсон закончить, как раздался тревожный гудок Морзавода. После объявленной тревоги обычно не проходило и пяти минут, как появлялись «гости». На этот раз Ю-87 и Ю-88 появились одновременно с последним гудком Морзавода.
Из-под солнца, со стороны Инкермана, летели одна за другой две эскадрильи. В первой было девять, а во второй шесть самолетов. Я поднял «Аймо». Левинсон взял меня за плечи, помогая моей устойчивости, но снимать я не мог — мешало солнце в кадре. Вот так же оно мешало взять прицел и зенитчикам. Немцы знали, откуда безопасней нападать. Наконец солнце ушло из кадра, и я стал снимать, но тут же прекратил съемку. Самолеты изменили курс. Защитный огонь оказался в пустой синеве неба. Оно покрылось густым накрапом взрывных веснушек. Обе эскадрильи сделали большой круг высоко над городом. Зенитки морской базы молчали. Очевидно, не хотели обнаруживать цель, хотя цель была явной. Сверкали на солнце несколько бомбардировщиков, амфибий и огромный ангар.
— Смотри, кто такой? Ты не знаешь? — Левинсон показал мне взглядом на человека, который примостился, как и мы, на траве, не так далеко от нас под кустами миндаля.
«Сухопутный батальонный комиссар, чего это он тут блуждает?» — подумал я.
— Наверное, решил переждать тревогу, — тихо сказал Левинсон.
— Ты знаешь, он следит за нами! Вот те крест! — вполголоса сказал я своему другу. Мои слова заглушил резкий шквал зенитного огня морской базы. Я вскинул «Аймо» и плотно прижал к мокрому лбу. Мне стало вдруг очень жарко, хотя нас накрывала густая тень. Первая эскадрилья козлов, задрав колеса вверх, пошла в крутое пике. Я начал снимать. Вся эскадрилья не поместилась в визире камеры. Мне было хорошо видно, как оторвались бомбы. Рев самолетов, свист бомб и грохот зениток заглушили работу камеры, и мне казалось, что она остановилась. Левинсон крепко держал меня за плечи. Я продолжал вести панораму за бомбами и хорошо видел, как они вонзались в ангар, и он исчез в дыму и пламени огромного взрыва. В синеве неба повисли черные, рваные куски железа. Камера остановилась. Кончился пружинный ее завод. Мы прижались к каменной стенке. Я стал заводить камеру. Взрывная волна больно хлестнула, но каменная стенка спласировала удар. Левинсон что-то кричал мне, но я ничего не слышал, тогда он показал мне рукой. Вторая эскадрилья, перевернувшись колесами, вверх круто пошла в пике. А первая, чуть не задевая Константиновский равелин, свечой взмыла в небо. Я, запрокинувшись, вел панораму за самолетами и видел в визире, как бомбы, а их было много, попали прямо в гидросамолеты. Сквозь высокое пламя летели вверх куски амфибий…
Мое сердце! Как оно выдержало увиденное? Камера остановилась. Взрывная волна положила нас на траву. Если бы не каменная ограда, нас отбросило бы далеко. Вдруг наступила относительная тишина, если не считать далекого воя улетающих «юнкерсов» и треска бушующего пламени. Догорали искореженные останки амфибий и бензиновые бочки.
Нужно было перезарядить «Айно», и я полез в кофр за перезарядным черным мешком. Мои руки дрожали, и очень хотелось пить. Левинсон сидел с широко открытыми глазами и что-то беззвучно шептал…
Вдруг из-за спины раздался резкий, неприятный, властный голос:
— Это чем вы тут занимаетесь, а?
Это было так неожиданно, что мы не успели ничего ответить, как последовала громкая и резкая команда. Она просто оглушила меня.
— Встать! — взвизгнул он.
Не понимая происходящего, мы сидели на траве и улыбались — мы приняли все за глупую шутку. «Аймо» лежало рядом на перезарядном мешке.
— Встать! В душу мать! Ждете немецкой команды!? По-русски не понимаете!
Его команда последовала еще более грозно. Он стремительно выхватил их кобуры пистолет и, не целясь, направил в нашу сторону. Мы встали в полном недоумении. Я хотел поднять «Айно», но новый выкрик меня остановил.
— Руки вверх!
Мы подняли.
Он направлял пистолет то на Левинсона, то на меня.
— В чем дело, товарищ батальонный комиссар? Вы за кого нас принимаете?
— Я вам не товарищ! Вы — фашисты, диверсанты! На кого работаете?
Он нагнулся, взял левой рукой «Аймо».
Мы незаметно для себя приопустили руки.
— Вот вещественное доказательство! — И он погрозил нам, как кулаком, «Аймо». — Я давно за вами слежу! Вы арестованы!
Он переложил пистолет под мышку и правой рукой открыл крышку аппарата. Из него выкатилась бобышка со снятой пленкой. Я схватился за пистолет, мое сердце громко стучало… Левинсон схватил меня за руку.
— Ты с ума сошел! Съемку не вернуть!
Мы стояли с приподнятыми руками. Левинсон был бледен как полотно. Его левый глаз подергивался. Я таким его никогда не видел.
— Это насилие! Прежде надо проверить документы! — крикнул мой друг.
— Молчать! Какие документы? Вот документ! — И бросил «Аймо» на траву. — Диверсия налицо! Явная работа на Гитлера!
Он снова поднял пистолет.
— На три шага вперед! Руки за спину! Шагом арш!
В это время Морзавод заиграл тревогу. Наш конвоир завертел головой, осматриваясь по сторонам, словно разыскивая кого-то.
— Стоять на месте! — скомандовал он и вдруг побежал. Кинулся в сторону складских бараков, видневшихся вдалеке.
Снова из-под солнца показалась шестерка «юнкерсов». Она сделала полукруг, зенитные разрывы сопровождали ее густым накрапом. Она завернула явно в нашу сторону. Незаряженная камера валялась на траве…
Особист все еще бежал в сторону бараков, казавшихся ему, очевидно, спасительными. Мы вернулись к спасительной ограде.
— Такую съемку загробил! — Левинсон сплюнул в сердцах.
— Удрал! С перепугу и арестованных «диверсантов» бросил! — Я посмотрел в сторону бараков, но там уже никого не увидел.
Ю-88, с воем пикируя, сбросили свой груз туда, где исчез наш конвоир. Мы лежали на траве, плотно прижавшись к каменной ограде.
— Нашел же, дурак, где прятаться, это склады боезапаса базы! От него мокрого места не осталось! — Левинсон не то жалел, не то негодовал.
Зенитная канонада прекратилась. Вдали над складами висела черная шапка, в ее подножье пылало пламя. Ни один из нападавших «юнкерсов» не пострадал. Они с воем исчезали на бреющем полете. Мы поднялись в ожидании развязки. Я перезарядил «Аймо». Засвеченная снятая пленка блестела на траве.
— Этот дурак одну из лучших моих съемок уничтожил. И все же жаль, что он накрылся… Давай поищем, может, надо ему помочь! — настаивал я.
— Если бы он был жив, то сейчас бежал бы сюда сломя голову арестовывать тебя, а если ранен, то гарантирую: сейчас же и пристрелит нас, чтобы не убежали от него живыми!
Доводы моего друга были основательными, но мне было не по себе — кто бы он ни был, но так уйти и не помочь?..
— Все-таки подождем еще немного, может, появится? Мы же арестованные. Раз сбежали — значит действительно «диверсанты»!
Морзавод дал отбой воздушной тревоги.
— Нельзя так уходить…
— Не бойся, я беру это на себя! Доложу, как положено, адмиралу Октябрьскому.
— Подождем еще немного!
Левинсон не разделял моих чувств, но согласился:
— Ну, ладно, еще полчаса — рискуем ведь, как этот идиот, попасть под бомбы!
Мы были на пути к пирсу — голое место, и нет никакого укрытия. Время шло, ни единой души не появлялось в районе взрыва. Да и откуда ей было появиться? Все это время мы прислушивались — но только легкий шум моря, отдаленные крики чаек и шум полыхающего огня.
— Смотри, сюда идет катер как по заказу! А то, может, сегодня никакой оказии больше не будет. Застрянем до утра!
— Ладно, пойдем, ты, наверное, прав по-своему, но мне не по себе!
— Да, жаль мужика… — вдруг сказал Левинсон.
— А может, он понял, что натворил, и ему стало стыдно? — сказал я уже в гостинице, хотя понимал, что чудес не бывает.
— Слушай, мне ведь сразу стало ясно, что его накрыло. Склад рванул так, что чудо, что мы уцелели… Я сам не знаю, на что надеялся, когда мы там два часа проторчали… Я доложил в политотдел. Мне сказали, что склады разворотило до основания… Жаль мужика. Успокойся хотя бы тем, что завтра это может случиться с ними…
Проснувшись ночью, я увидел, что Левинсон не спит — сидит, курит в углу кровати.
— Слушай, как ты думаешь: а если бы он остался жив — он нас пожалел бы?..
…Сколько раз еще за войну буду я стоять под дулом пистолета, направленного своим, русским, — и здесь, в Севастополе, и потом, на долгих дорогах войны…
ВСТРЕЧА С ДОВЖЕНКО
Москва, июль 1942 года
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне…
На Графской пристани мы, защитники Севастополя, преклонив колени, давали клятву Сталину — стоять насмерть, до последнего патрона, до последней капли крови…
Так и было. Все патроны были выстреляны, раненые, истекая кровью, ждали своей участи, исполнив свой долг и клятву Сталину, убитые — молчали. Очнувшись от тяжелой контузии в Новороссийске, я с горечью в сердце узнал, что Севастополь топчут фашистские сапоги, а меня вывезли контуженного, без сознания, на подводной лодке…
Все кончено. Сердце оборвалось. Перестало биться. Нет больше Севастополя.
«Наши части после упорных боев оставили Севастополь…» — прочел я первую фразу Совинформбюро.
В Новороссийске меня «подлатали», и я отправился в Москву.
С центрального аэродрома на Ленинградском шоссе я кое-как добрался до метро.
Первым, кого я встретил, подходя к студии, был Александр Петрович Довженко. Он шагнул навстречу, обнял меня. Теплый ветерок ласково шевелил его серебряные волосы.
— Я рад, Владислав, что вы живы, что могу обнять вас… Я верил, что вы выдержите все испытания и вернетесь… — сказал он, держа меня за плечи.
Нежность и доброта светились в его усталых голубых глазах.