— Как думаешь, после съемок мы вернемся домой? — вдруг озабоченно тихо спросил меня Борись. На сердце залегла тревога. Майор Семин лихо подкатил нас к небольшой гостинице. Не успели мы выйти из машины, как нам навстречу вышел знакомый нам по съемкам в Кремле генерал-лейтенант.
— Власик! — успел мне шепнуть Борис.
Власик молча проводил нас до нашего жилья и вышел, оставив нас одних.
В номере с балкона открывался живописный вид на озеро, обрамленное вершинами снеговых гор.
Только через час после обеда появился генерал. Он протянул нам листок бумаги с написанным на машинке на обеих сторонах текстом.
— Вот по этому сценарию вы должны снять фильм. Ознакомьтесь, и завтра с утра приступайте к делу. Майор Семин с машиной в полном вашем распоряжении. Я лично буду помогать вам. Запишите мой телефон. Если что нужно — звоните!
Машинный текст во всю страницу и на полстраницы на обороте. Внизу под словами «озеро Рица, июнь 1952 года» стояла скромная подпись фиолетовыми чернилами — «И. Сталин». Это была живая подпись, не факсимиле. Я ее хорошо запомнил — точно такая же стояла на одном их трех дипломов лауреата Сталинской премии, которые я в свое время получил. Но подлинная подпись его была только на одном — за фильм об обороне Севастополя — «Черноморцы» в 1942 году. На остальных двух стояли факсимильные подписи.
Борис вслух, не торопясь, прочел весь текст. Он был точен, лаконичен. Автор знал и даже видел то, о чем писал. За каждой фразой был ясный образ, и его можно было представить на экране. Не берусь сейчас, после многолетнего перерыва, пересказать написанный им текст, но последняя фраза, кажется, выглядела так:
«Если сумеете выполнить все, что здесь перечислено, то может получиться нужный фильм, который откроет нашему народу один из самых замечательных по красоте уголков Советского Союза».
Все сводилось к тому, чтобы наш народ увидел и приобщился к необычной красоте озера, в голубом зеркале которого отражаются снеговые вершины Кавказских гор, высоченные стройные ели, самшит и красное дерево. Даже были перечислены сорта ценных пород деревьев и названия кавказских орхидей.
Не один раз мы прочли «Папин» сценарий в этот вечер. Мы отлично понимали, какая страшная ответственность легла на наши плечи. И теперь все наше будущее, сама жизнь зависела не только от нашего «таланта», но и от хорошего или плохого настроения нашего заказчика.
До полуночи мы составили на завтра съемочный план. Каждое слово и каждая фраза, написанные Им, были строго учтены и осмыслены. От рассвета до заката мы трудились, не чувствуя усталости.
Кончился наш запас цветной пленки в субботу вечером, и мы тут же об этом сообщили Власику.
В воскресенье рано утром в сопровождении солдата является Власик и вручает нам увесистый ящик.
— Вот вам ваша студия прислала все, что вы просили! Приступайте к съемкам.
Мы были поражены такой оперативностью. Это значило, что ночью на студии были вызваны люди и директор, открыт склад пленки, найдена нужная, и без всякой бумажной волокиты, самолетом в ту же ночь отправлена нам…
Не прошло и семи дней, как мы объявили об окончании съемки.
В Москве нас встретил министр кинематографии Иван Григорьевич Большаков и, выйдя из-за большого письменного стола навстречу, крепко пожал нам с Борисом руки. Такого с ним никогда не случалось. Была дана команда срочно делать фильм, а по ходу дела докладывать ему.
Фильм «Озеро Рица» был закончен в невиданно короткий срок. Мы с Макасеевым были авторами-операторами, монтировал режиссер Леонид Варламов. После просмотра Иван Григорьевич, поздравив с хорошей картиной, сказал:
— Здорово, ребята! На мой взгляд, все хорошо! Мне нравится, сейчас отправлю туда! На всякий пожарный случай оставьте ваши телефоны. Из Москвы никуда!
На другой день звонок. Звонит Большаков:
— Что вы там наснимали? Черт возьми! Немедленно ко мне! — короткие гудки не дали мне ответить. Моя рука, державшая трубку, плохо повиновалась, и я никак не мог положить ее на рычажок телефона.
На лестнице Комитета меня ждал Борис Макасеев с бледным испуганным лицом. Мы обменялись недоуменными взглядами и вошли в кабинет Большакова. Он сидел за столом и рукой прикрывал левый глаз. Мы все знали: если министр прикрывает левый глаз, значит, он в великом гневе.
— Что вы там наснимали: Что?.. Что?.. — И он произнес, добавив к вопросу, очень весомую и вразумительную фразу.
— Иван Григорьевич! Вы же все видели… — пробовал я заговорить.
— Это мы видели! Видели! А не Он! Значит, не так видели!..
Я понял, что Иван Григорьевич волновался больше, чем мы оба. Он знал, что с него будут снимать не только стружку, но и голову. Он, как никто, знал своего «хозяина»: часто возил к нему на просмотр фильмы, и не один режиссер пострадал на таком показе.
— Я ухожу на коллегию. Пока не вернусь, сидите и ждите звонка оттуда! — Он ушел.
Ждали до вечера. Чего только не передумали!.. Звонка не последовало…
А утром на студии — снова звонок:
— Микошу срочно к телефону!
Мне стало жарко. Я сорвался с места, и когда ступил на лестницу, почувствовал нестерпимую боль в контуженной ноге.
— Микоша! Дорогой! Сейчас звонил Сам! Очень ему понравился фильм. Просил от его имени выразить благодарность кинооператорам! Давай немедленно ко мне! Макасеева ищет секретарь!
Иван Григорьевич вышел к нам из-за стола с протянутыми руками:
— Поздравляю с огромным успехам! Молодцы! Звонил генерал Власик, извинялся: перед показом фильма у киномеханика произошел обрыв ленты, и после склейки вылетело слово из текста — вместо «шестидесяти пород деревьев» — получилось только десять пород. Вот это-то и возмутило Власика…
Вот так из-за обрыва пленки на просмотре у Самого с каждым из нас могло произойти непоправимое…
Это была последняя съемка со Сталиным.
… Вскоре Его не стало. Горе охватило страну. На Его похороны в Москву хлынул людской океан. Рыдавшие массы устремились к Колонному залу, и никакие кордоны порядка не могли сдержать этот все сметавший поток людей, потерявших от горя рассудок. Люди с ожесточением рвались вперед. Давили друг друга насмерть. Шагали по трупам. Давили женщин, детей. Горе не только затмило разум, но вселило в толпу невиданную жестокость. Озверевшая толпа рвалась вперед, руша перед собой чугунные ограды парков, переворачивая ограждения из поставленных милицией грузовиков. Толпа, чтобы увидеть Его в последний раз, шла на смерть…
Долго не проходило чувство великой утраты. Долго люди не находили ответов на простые вопросы:
Что теперь делать? Как жить дальше без Него? Что будет с нами?
… Я был в отпуске на берегу Черного моря, когда узнал в подробностях о результатах Двадцатого съезда партии. Первое, на что отреагировало сознание, была медаль лауреата Сталинской премии, блестевшая на лацкане моего пиджака. Я сорвал ее и забросил далеко в море. Мой десятилетний сынишка, ничего не поняв, кинулся в море, и после долгого ныряния принес мне медаль.
— Что с тобой, папа? Это награда за войну! За Севастополь! А ты ее в море!..
Много дней и ночей после этого события я пробовал привести свое сознание, свои чувства, свою психику в какое-то более или менее нормальное состояние…
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Пока мы живы — мы несовершенны,
Пока мы живы — мы незавершенны,
Но где тот мастер, что нас завершит?
И есть ли совершенство во вселенной?
Кончилась целая эпоха, во многом так и оставшаяся темной и неясной. Но для меня она была завершена — словно бы закрылась огромная тяжелая книга, которую я долго-долго читал, что-то пропуская, что-то листая в темноте, чего-то просто не понимая… Но все же она завершена — ее можно закрыть и даже мысленно «прокрутить» весь ход событий, сопоставить, проанализировать, пытаясь понять тот скрытый смысл, который таится за сложным сплетением грандиозных судеб миллионов и локальной судьбы Одного…
Тогда, в пятьдесят третьем, это не было окончательным прозрением, завершением Пути познания, который завершается, наверное, только с последним вздохом… Да завершается ли вообще?..
Но дальше начинается новый этап и моего пути, и Пути страны — этап, который, наверное, только подходит к своему пику, своим главным событиям — внешним в развитии страны и внутренним — в моем осознании и времени, и себя самого. И эта незавершенность, эта устремленность к каким-то главным событиям и главным прозрениям не дает мне завершить эту вторую часть моего пути — пути восхождения к самому себе.
Но что бы ни случилось в этом бесконечном восхождении, что бы ни случилось в моей судьбе, я знаю, что навсегда осталось на хрупкой кинопленке время, которое я остановил.