Все эти аргументы промелькнули в моей голове с ужасающей четкостью. Если я начну бить тревогу, мир обрушится мне на голову. Я была не в состоянии что-либо объяснять, противопоставлять вульгарной логике другую, не менее суровую, о Существе, заботившемся обо мне. Поэтому…
Я долго обдумывала это «поэтому», которое неминуемо увлечет меня в лабиринт лжи. Но так как моя правда имела все признаки долгого обмана, так почему бы решительно взятый на себя обман не имел бы акцента и веса правды?
Поэтому никакого телефона. Никаких врачей, полицейских и тем более никакого Бернара. Нужно просто возвращаться домой и молчать. А Стефан? О нем я позабыла, и это возвращение к реальности подкосило мне ноги. Стефан! Совершенно очевидно, что молчание защитит его. Тело моей бедной матери не будет обнаружено раньше понедельника, потому что ни горничная, ни секретарша не приходили по воскресеньям. Он будет под подозрением для очистки совести, но за это время вполне успеет состряпать себе алиби. Против него никаких доказательств. И еще он спокойно может сказать: «Так спросите у мадам Вошель. Она каждую субботу навещала свою мать. Если кто-нибудь что-то и знает, то только она». И прижатая к стенке, я должна буду подтвердить. «Именно. Я видела свою мать в субботу во второй половине дня. Когда я ушла около шести, она прекрасно себя чувствовала». В принципе я же сама и предоставлю Стефану алиби на тот случай, если он будет под подозрением. Если я заявлю, что мать была жива около шести часов, то до этого времени Стефан будет неуязвим. А значит, и вне подозрений.
И если я теперь вызову полицию, то получится, что последний, кто видел мою мать живой, была я сама. И мне не доказать обратного. Стефан выйдет сухим из воды, а сама я вывернусь только путем разыгрывания ужасной комедии.
В конце концов я совсем запуталась. Я возвращалась назад, проверяя свои предположения. Алиби одного. Алиби другого. А тело мамы было все еще здесь, и запах крови мешался с запахом цветов. Я наклонилась, чтобы рассмотреть рану. Вероятнее всего, судя по виду, это была пуля. Стефан, в бешенстве после разговора с моей матерью, должно быть, вернулся к себе домой — он занимал небольшую меблированную квартирку недалеко от Сен-Сюльписа, — схватил револьвер и вернулся, чтобы застрелить бедную женщину. Скорее всего все произошло именно так. Машинально я подняла цветы и выбросила их в мусорное ведро. А что теперь? Вытирать свои отпечатки? Но ведь они здесь повсюду. Да и Стефановы тоже, он же часто приходил к маме поговорить о работе. Я все еще колебалась. Мне все казалось, что я забыла что-то очень важное. Я быстро оглядела комнату. Все оставалось нетронутым. Ссора была короткой, но действовал он наверняка. Преступление было совершено чуть позже моего отъезда в Руасси. А что потом?
Но к чему углубляться в бесполезные размышления, раз уж я все равно заявлю, что в начале второй половины дня мама еще была жива. Я все еще никак не могла войти в избранную для себя роль. Ну? Раз уж я так решила, значит, нужно возвращаться домой, не задерживаясь здесь долее.
Я в последний раз остановилась возле матери. Один глаз ее был полуоткрыт. Я заставила себя оставить все как есть. Здесь следует еще кое-что добавить. Это было не от бесчувствия, не от отвращения прикоснуться к трупу. Нет! Как только я обнаружила тело матери, я сразу же подумала, что ей повезло. Повезло в том, что она перешагнула через тот запретный порог, тот самый, переступить который мне запретил Голос. По какому праву я должна была лишить ее счастья, которое сама почувствовала лишь мельком? На моем месте любая другая женщина без промедления позвала бы на помощь. Быть может, мама была еще жива, когда я трогала ее руку. Быть может, я поступила не так, как следовало. Если бы меня судили, то обвинили бы в том, что я не оказала помощь человеку в опасности. Подобные упреки глупы. Я любила ее, как только дочь способна любить свою мать. Именно поэтому я даже не подумала проверить, бьется ли ее сердце или нет. Я точно знала, что смерти не существует. И по собственному опыту знала, какую боль причиняют тем, кого насильно возвращают на этот берег.
Мама была в другом месте, и, может быть, именно она мысленно слала мне совет молчать. Вот это я и хотела сказать в свою защиту. Я торжественно заявляю, что невиновна. И была невиновна в последующем, что бы я ни делала.
Итак, я оставила все как есть. Именно в этот момент началась моя история. Мои часы показывали шесть десять. В шесть моя мать была еще жива. В случае необходимости я готова буду в этом поклясться. Я выдохлась. Поймав такси, я привела себя в порядок, тщательно подкрасившись, чтобы скрыть свою бледность. И момент, которого я так опасалась, настал. Я вошла в кабинет Бернара. Он склонился над альбомом, поглощенный своим делом, но, как только услышал меня, сразу поднял голову и улыбнулся.
— Ну, — сказал он, — я вижу, ты совершила длительную прогулку. Знаешь, который час? Я уже собирался звонить твоей матери.
Итак, приговор был подписан, и пути назад не было.
— Ну, ты же ее знаешь, — сказала я. — Когда она начинает болтать, остановить ее невозможно.
— Она все еще конфликтует со Стефаном?
— Более чем всегда.
Каждое слово разрывало мне горло. Я села в кресло. Кот, свернувшись клубочком на столе, медленно поднялся и спрыгнул на ковер. Я протянула к нему руку, как бы предлагая угощение, и он подошел, колеблясь и сомневаясь, понюхал, настороженно подняв хвост и вздыбив шерсть на спине. Потом отвернулся и запрыгнул на другое кресло. Бернар наблюдал за мной.
— У тебя усталый вид.
— Да нет же, — возразила я, — вовсе нет. Немного взволнована. Видела аварию — сбили несчастного велосипедиста. Ну а ты? Были клиенты?
— Как обычно! После всех этих событий в Новой Каледонии все больше желающих на Полинезию, Валлис и прочие южные земли. Часто это важные персоны, которые покинули свои родные края. Они наверстывают это, покупая марки.
— Да так, — сказала я, — что у тебя даже не нашлось времени выйти проветриться.
— Нет.
— А потом ты будешь удивляться, что толстеешь.
Самое трудное было позади. Мы снова переходили на некоторый интимный тон, успокаивающий меня. Оставалось только преодолеть испытание трапезой.
— Я подумал, — сказал Бернар, — что мы могли бы пойти в ресторан. Аперитив, легкий ужин, люди вокруг — это будет неплохой передышкой. Тебе не кажется? Во всяком случае, что касается меня, то я — за!
— А твоя мать?
— О, да ведь она почти ничего не ест! Немного ветчины да йогурт. Не беспокойся о ней. Скорее, она должна подумать о тебе. Она думает, не обделенная ли ты женщина. Знаешь, этот технический термин она подхватила в журнале, и для нее он означает все, что может расстроиться у женщины, особенно психически. Слово, которое ей нравится.
— А что ты ей отвечаешь?
— Ничего. Пусть думает, что хочет. Ну так что, идем?
— Только подожди, я переоденусь.
— Да ты и так хороша.
— А если не будет свободных столиков?
— Я заказал.
— Ты знал, что я соглашусь?
— Конечно.
Мне совсем не нравились его собственнические замашки, и у меня не было ни малейшего желания ужинать с ним. Но решив молчать о смерти мамы, я также взяла на себя моральное обязательство пощадить Бернара и таким образом признать, что он всегда относился ко мне с добротой и любовью. Поэтому я постаралась скрыть свое настроение, и уже час спустя мы сидели за столиком, уставленным обильной закуской, среди более или менее известных людей, имена которых Бернар тихо нашептывал мне на ухо.
— Вон тот маленький, весь в сером, это Люсьен Фронтенак, язык и перо змеи. Раньше, к примеру во времена Клемансо, подобные вещи решались бы на дуэли. Слева от него, через два столика, не узнаешь? Шанталь Левек. Она делает погоду в верхах. Любовница Рауля Марешаля, говорят, что скоро он станет министром. Да спустись же с небес. Тебе что, это не интересно?
— Напротив, даже очень.
А в это время там, возле дивана, мама… Ужасно. Я силилась хоть немного поесть. Кое-кто из-за своих столиков поглядывал на меня. Я совершенно забыла, что была красива. Что я ела, что пила? Не могу вспомнить.
— Мороженого… хочешь?
Я слышала голос Бернара издалека, будто он говорил из другой комнаты.
— Выбирай.
— Нет, ты.
А где-то по дороге в Антиб, может на заправочной станции, Стефан слушает по радио новости. Он еще не знает, что мое молчание обеспечивает ему невиновность. Должно быть, он ожидает услышать, что преступление обнаружено, и уже готовит свою защиту. А я маленькими порциями, борясь с подступающей тошнотой, глотала нечто вязкое и холодное. Я сама умерла… Бернар с кем-то здоровался.
— Лартиг. Узнаешь его? Теперь он покрасился в блондина. Послушай, Крис, ты что, немая? Или, может, я тебе надоел?
— Нет, Бернар, просто у меня жуткая мигрень.
— Так почему ты сразу не сказала?
И моментально ставший внимательным, услужливым и предупредительным, бедный Бернар осторожно повел меня к выходу. Мне не терпелось лечь и забыться. Он помог мне раздеться, счастливо и смущенно снимая с меня одежду. Обнял меня, поцеловал в глаза, слишком долго, к моему неудовольствию. Выключил ночник, стоявший рядом с его кроватью. Я ожидала мгновенно провалиться в сон, но, увы! Как только я легла, в голове моей начали проноситься картины, и я услышала Голос: «Позже, когда ты будешь свободна».
Но, едва избавившись от Доминика, разве не закабалила я себя снова, спасая Стефана? И эта мысль, которая еще не приходила мне в голову, сотворила своим появлением землетрясение. Конечно же мне во что бы то ни стало надо избавиться от Стефана. Мама требовала правосудия. У меня был перед ней должок. Должок… Должок… И я погрузилась в небытие. Должок.
Я хочу четко определить этапы того, что станет моей Голгофой, потому что, еще раз повторяю, я ничего не хотела. В некотором роде я перепрыгивала от события к событию, поскольку обстоятельства устанавливали свои законы. Могла ли я повести себя иначе в случае со Стефаном? Да, конечно. Я могла начать бить тревогу, едва обнаружив преступление. Это был бы самый простой выход, но и самый дорогостоящий. Мне бы пришлось рассказать все о моей связи с Домиником, и даже если бы удалось быстро перейти к самоубийству и скрыть волнующий задний план, я не избежала бы того, что сильно ударило бы по Бернару. Впрочем, это слишком слабо сказано. В его глазах я превратилась бы в лицемерное, гнусное и еще Бог знает какое чудовище. Я же повела себя чистосердечно, то есть с уважением к нему и не выказывая неблагодарности. Я решила погибнуть сама, но ни в коем случае не сделать ему больно. Таков был мой метод честного решения проблемы. Вот почему я выбрала тот путь, который пока что спасал не только меня, но и его, хо