– Но как же так? – Иногда Марко становилось страшно. – Вот, допустим, я. У меня два дела в этой жизни получаются хорошо. Мне дан талант петь, извини, если я о себе высокого мнения.
– Человек должен быть о себе высокого мнения, иначе он ничего не добьется.
Марко вздохнул про себя. Про его пение она ничего не сказала. Черт, черт. Ну да ладно.
– Но я люблю готовить, и в какой-то момент мне нужно было выбирать. Я выбрал кухню. Но с годами я понял, что пение – это тоже мое «я». Я еду в машине и пою. Я принимаю душ и пою, я с удовольствием иду в оперу и иногда ловлю себя на мысли, а если бы я был на месте актера? Как это, стоять на сцене? Звучит музыка, ты в костюме и перед тобой черная дыра зрительного зала?
– В каком смысле?
– Ну в том смысле, что артист не видит зрительный зал.
– Я поняла. Я не люблю слово «хобби». «Хобби» должно стать работой. А если человек понимает, что у него призвание к чему-то другому в сорок лет, значит, он больше половины времени прожил впустую. Вот ты мне рассказывал про капеллу.
– Да. И что? Сегодня я согласился со своими родителями. Думаю, они были правы. Нужно слишком любить музыку. Или пение. И они просто испугались за меня. За нагрузки. С раннего детства тяжелые трудовые будни. С восьми утра и до вечера. Знания, конечно же, даются фундаментальные. Тебе бы, наверное, было со мной намного интереснее, если бы я закончил эту капеллу. Теория музыки, искусствоведение, математика на очень высоком уровне. Кстати, у меня всегда с ней было не очень. А по мнению преподавателей, математика – неотъемлемый элемент музыкального гения. Ну и служение Богу, не забывай. Нужно очень верить. Это ведь тоже отдельная тема. Даже в летних лагерях у этих ребят вместо утренних линеек месса. Это сложная жизнь. Наверное, без детства.
– Но зато и у самих детей, и у родителей – уникальная возможность соприкоснуться с миром, доступным далеко не каждому. Чего стоит один только Бестиарий в Ватикане. Ни одному туристу туда нет и не было доступа. А певчие готовятся к выступлениям именно там.
– Не знаю. Не уверен. Свое мнение я высказал. А ты? Ты нашла себя с самого детства?
– Да, я в себе это культивировала и не думала про другое. Зачем? И теперь я живу полной жизнью, мне все нравится.
– Ну, а может, ты бы могла стать балериной?
– Не могла бы, у меня ноги кривые.
Марко незаметно скосил глаза вниз. Надо же, а он не замечал.
– Я длину юбки правильно подбираю.
– Ну, художницей. Или писательницей.
– У меня дислексия.
– Это как?
– Я буквы местами переставляю. Марко, перестань. Это моя позиция. Я не буду ничего пробовать другого. Мое время рассчитано. И я иду по лестнице, где ступеньки ровно той величины, которые нужны. Знаешь, бывают такие лестницы, когда очень быстро устаешь, поднимаясь. Ну, например, в том же Колизее. Но это было давно. А сейчас все рассчитано, все удобно. Все для того, чтобы ты мог принести больше пользы для других и удовлетворения себе… – Сильвана немного помолчала. – Я бы только поменяла два эти положения местами. Сначала всегда нужно думать о себе.
– То есть мне лучше не петь.
– Лучше петь, но не думать, что из этого могло бы что-нибудь выйти путное. Я люблю, когда ты поешь в душе.
Она вдруг улыбнулась и притянула Марко к себе.
Сильвана не переставала его удивлять. Просто какой-то бесконечный холодный душ. Нет, ему безусловно было с ней интересно.
= 38 =
– Знаешь, Сильвана очень цельная. Она меня поддержала в идее переезда. Она считает, что у каждого человека должна быть четкая цель. Ты должен написать бизнес-план жизни и строго идти по своей лестнице. Причем тебе должно быть комфортно и удобно. Лестница, ступеньки, перила.
– Так что ж тут комфортного? К медведям, не зная языка.
Марко рассмеялся:
– Кто же мог подумать, что медведи разговаривают? Понимаешь, я в Италии, наверное, действительно достиг своего потолка. Хороший ресторан, но у нас их много. И зарплаты не такие большие. Человек должен все время расти, тут я согласен с Сильваной. Я не во всем с ней согласен. Она жесткая. У нее нет такой сердечности. Но у многих итальянок так. Сердечные итальянки – итальянские мамы.
– А Сильвана не хочет детей?
– Мы никогда об этом не говорили.
Юля слушала Марко и удивлялась. Вот вроде бы сидит перед ней красивый молодой мужчина. Он ей нравится, и ей кажется, что они прекрасно понимают друг друга, и как же странно, что он порой совершенно по-другому воспринимает такие понятные вещи. Те, которые не нужно объяснять, то, что само собой разумеется.
Ну как можно общаться с человеком на протяжении нескольких лет, спать с ним, жить практически как муж и жена и ни разу не поговорить на тему детей? Как Юля уже поняла, это все про их личное пространство. Тут его пространство, а тут – ее. А тут ничье. Дурдом.
– Да, ты знаешь, но что главное. Мне в Москве очень нравится. Вот тут мы с Сильваной разошлись во мнениях.
Обсудили, стало быть.
– Она уже советовала мне заканчивать здесь свою работу. А мне нравится. И для меня очень важно, как ко мне относятся люди. Сколько у меня тут друзей, ты себе не представляешь.
Чего же не представляю, подумала про себя Юля. У нас очень даже любят иностранцев. Это у русских издревле.
– Такие люди важные. Я потом их по телевизору вижу. Артисты, художники. В гости меня приглашают. Я сначала думал, что готовить. Приезжал со своими ножами. Все повара всегда ходят со своими ножами, это как парикмахеры со своими ножницами. Ты знала?
– Нет. А зачем? В каждом доме всегда есть ножи.
– В каждом доме всегда есть только тупые ножи, а еще лучше два тупых ножа. Одним режут все подряд, другим, если не хочется мыть первый.
Да уж, все про нас, ну как же тот повар прав. Юля расхохоталась.
– Так вот! Мне ничего не надо было готовить, это они готовили, кормили меня, очень извинялись, что что-то не так. Я, правда, для них пел. И это было прекрасно. Теперь я уже в гости хожу без ножей. Поэтому мне нравится. Я чувствую себя очень высоким человеком.
– Уважаемым.
– Си! Е веро! Это так.
Они помолчали. Марко пора было уже уходить.
– Ты мало рассказала про свою семью.
На взгляд Юли, она вообще ни слова не рассказала.
– Да, пойдем. Тебе пора. У меня обычная семья. Сестра на пять лет младше. Кстати, любит покушать, поэтому весит сто двадцать килограммов.
– О!
– Родители купили дом, живут сейчас недалеко от Москвы. Еще есть Леля. Она мне вроде бабушки.
– Как это вроде?
– Никто толком мне не рассказывает. Какая-то страшная семейная тайна. Я ей, кстати, рассказывала, что ты должен был прийти на нашу вечеринку. Она очень заинтересовалась и приглашала тебя в гости. Тебе интересно сходить в гости к пожилой, красивой и загадочной даме?
– Это очень интересно. Я люблю пожилых дам и загадки!
– И она знает про Ивана Третьего и его римскую жену Софью!
– О! Тем более! Передай, пожалуйста, Леле мое искреннее восхищение!
На том они и расстались. На прощание Марко поцеловал ее в щеку. Юля не нашлась сказать что-нибудь умнее, чем:
– Не могу понять, какие у тебя духи.
– Никаких. Повара не могут пользоваться духами. Это самый простой японский лосьон после бритья.
И он, помахав рукой, спустился в метро.
Ну да, ну да. Самый простой японский. И он еще удивляется, почему все перед ним кланяются.
«Какая она все же симпатичная». Дальше Марко для себя определить не мог. Ни поставить цели, ни определить задачи. Зачем ему все это? За три года московского существования он назначил свидание впервые. И не потому, что уехала Сильвана. Он бы и при Сильване назначил. И было ему кого пригласить до этого. Он замечал, как томно смотрят на него посетительницы ресторана. И те, которые приходили компанией девушек, и те, кто со своими содержателями, они угадывались с полоборота. Сидели, смотрели скучающе по сторонам. Но что взгляд скучающий – это так их «папик» думал, а на самом деле то был взгляд хищниц. И Марко – первый, кто попадал под этот призывный взгляд. Ему казалось, что прямо во взгляде написан номер телефона.
Марко было не до них, да и неинтересно. И не то чтобы неприятностей не хотелось, хотя и это, конечно же. Никак не откликалось в его душе. И потом, за последнее время он привык к умной и холодной Сильване. Холодная голова, такое же сердце и очень жаркое тело. К чему эксперименты?
Юля под эксперимент никак не подходила. От нее веяло теплом и домом. Как странно. Как странно.
Вечером, рыдая, позвонила мать:
– Как ты могла допустить? Как ты только могла?
– Мама, о чем ты?
– Мне позвонила Люба. Она раздавлена. И она сказала, что ты была в курсе с самого начала.
О господи. И опять виновата Юля. Нет, ну сколько можно? Что за семья такая? Она попыталась говорить спокойно:
– Ты про квартиру? Или про этого безмозглого Кирилла? Да, естественно. Люба мне звонила, жаловалась, не знала, как поступить.
– И ты ей посоветовала продать квартиру?
– Я ей посоветовала выгнать этого идиота взашей. Выгнать, поменять ключи и больше никогда о нем не вспоминать. Вот что я ей посоветовала.
– Но он монстр, он мог ее убить.
– Мам, что ты от меня хочешь?
– Понимаешь, она слабая. Она не может быть одна. И ты просто должна была быть рядом.
– А я и так рядом, но я ничего не могла сделать. И скажи мне, пожалуйста. – Юлю трясло от негодования. – Почему я? У Любы, между прочим, есть родители.
– О чем ты? Ты знаешь, сколько нам лет? Нас с отцом может не стать в любой момент. Что будет делать Люба?
– Люба не инвалид.
– Как ты можешь!
Юля отвела трубку подальше от уха, чтобы не слышать поток красноречия. Мать должна была родиться актрисой. И вообще, как ее угораздило стать врачом? Хотя врачом вроде бы она была хорошим. Юля больше не перебивала. И слушать подробности не было сил. Квартира все равно уже продана. Хоть ты тут что сделай. До ее ушей доносилось: «А что она будет продавать дальше? Она ведь к тебе жить придет!»