зней лечила. Да еще ведь придумывала про девочку разные разности. Откуда она у нее только ни падала, какие части тела себе только ни обжигала. И ведь верили. А потом уже Лариса подросла и начала замещать мать на работе. В больнице наконец-то взяли в толк, что происходит в этой маленькой и многострадальной семье, но закрывали глаза. Дочь за мать отрабатывала по полной, а иначе им было не выжить. Помогали им все: кто вещи нес, кто торшер, кто ботинки, кормили в больнице.
Через пять лет при госпитале построился дом, и Лариса с Варей въехали в отдельную квартиру. Крошечную, на первом этаже, но сколько же было счастья. Даже Варя очнулась на какое-то время.
– Мам, ты только посмотри! Только мы с тобой. Такой уют наведем.
И какое-то время Варя держалась, но болезнь быстро вернулась. После восьмого класса Лариса поступила в медицинское училище. Так и жили. Варя – в полной прострации, Лариса – стиснув зубы. Она понимала, что за нее постоять в жизни некому. Она должна все сделать сама. Она им докажет. Кому им? Тем, кого поносила в пьяных слезах Варвара: Витольда, его сучку хромую и старую сводню. С возрастом Лариса именам дала родственные определения. Витольд, судя по всему, был ее отцом, хромая сучка – его второй (или просто) женой, старая сводня – бабкой.
Девушка больше всего на свете боялась повторить жизнь матери. Боялась голода, боялась нищеты.
– Иди и требуй у этих господ. Забирай свое! Им еще припомнится!
Нет, она не пойдет требовать. Это Лариса решила для себя твердо. Забрать-то можно, но только, что приходит без труда, потом так же легко и уходит. Нет уж. Она свое получит и так. Она сама построит свой мир. Девочка рано поняла, что все не так уж и сложно. Нужно только очень много работать и четко видеть цель. Она добьется сама.
Да, конечно, в мечтах она думала про дом с синими обоями. Она же не робот. Она придет туда с мужем, на руках сверток – ребенок, на ней красивые полуботиночки, платье светлое в горох, на губах яркая помада. Муж, конечно, в форме – военный. Здравствуйте. А я Лариса. Помните такую? Хотела вам сына показать. Все же родственники. Вот в садик отдам, на работу выйду. Куда? А вы разве не знаете, я – хирург. Муж? А он летчик.
Но такие мечты были не смыслом жизни, да и когда мечтать. Зубрила, работала, дома поднимала пьяную мать. Та быстро превратилась в неопрятную старуху, бегала по дворам, просила милостыню, позора не оберешься. Иногда казалось, что из этого круга ей не вырваться. Мать утянет за собой.
Про институт сначала и думать не смела. Как? Жить на что? Но через три года после окончания училища все же поступила. Была всегда самая старшая, самая толстая и училась лучше всех. Все просто хотели быть врачами, а для нее это было желанием не просто доказать – выжить.
= 41 =
Леля объявилась перед самым окончанием института. Она позвонила на работу. Надо же, нашла. Сказала, что месяц назад умер отец. Она все никак не могла их разыскать. Женщина приглашала и Ларису, и Варвару в гости. Лариса задохнулась тогда от такой наглости.
– Вам надо, вы и приезжайте. Я не понимаю, зачем нам встречаться.
– Я больна, мне сложно. Прошу тебя приехать.
Это было страшное испытание – переступить порог той самой квартиры. Она ее узнала сразу. Те же обои, и двери высокие двойные, и даже голова белая в коридоре. Видимо, греческий бог. Леля выехала навстречу в инвалидной коляске.
– Здравствуй, Лариса, проходи. – И она проехала вперед в комнату.
Вообще-то Лариса не собиралась проходить или что-то выяснять. Она пришла, чтобы все высказать в коридоре, хлопнуть дверью и уйти. Эта женщина изменила ее жизнь, искалечила жизнь ее матери, она отобрала у них все: квартиру, семью, вот эту совершенно другую размеренную жизнь. Но увидев инвалидную коляску, она опешила. И поплелась следом.
Они прошли через спальню – какое странное расположение комнат – и оказались в небольшой комнате, которая, видимо, служила гостиной. Посредине – большой овальный стол. Все накрыто для чаепития.
– Если ты не против, то я начну. Я – Элеонора, но всегда все меня звали Лелей… – Та немного помолчала, и Лариса наконец подняла глаза. Они встретились взглядами. Симпатичная, приятное открытое лицо, волосы, чуть подернутые сединой, уложены в низкий пучок. Прямой пробор открывал высокий лоб, тонкие брови. Рот при улыбке Леля немного держала набок, но это ее никак не портило. Ее ничего не портило, эту женщину, приятную и доброжелательную. Женщину, которая сломала им жизнь.
– Ты похожа на свою бабушку. Я, правда, видела ее всего-то один вечер. Но много фотографий.
– Я знаю, такая же приземистая, и нос картошкой.
– Я бы сказала, такой же голос с хрипотцой и походка. Но это все не важно. Все второстепенно. Давай начнем заново.
Лариса молчала. Враждебно молчала.
– С Витольдом Вадимовичем, я так понимаю, это твой отец, мы познакомились на фронте. Работали в одной операционной. Он был средним хирургом, что уж греха таить. При этом не очень хорошим человеком, но это я уже потом поняла. Я старше его. Пять лет, это, скажу тебе, приличная разница. Особенно тогда. Мужчины были на вес золота. А он высокий, видный. Но нас объединила работа. И война. Все остальное дома осталось. Я ведь тоже замужем была, дочку с мамой оставила и пошла на фронт. Как я могла так поступить, ума не приложу. Годовалого ребенка. Муж в одну сторону, я – в другую. Но тогда так у многих было. Нужно было защищать Родину. Сталин нам был отцом, он позвал, и мы вперед! За ним! За идею! Первым погиб муж, а потом разбомбило дом, где жили родители. Все с фронта получали похоронки, а я на фронт. Вот так, девочка. У меня своих бед хватало.
Леля немного помолчала. Лариса ждала. Она внимательно слушала, но в сердце никак не отзывалось. Ей эту женщину жалко не было. Столько лет она ее ненавидела, столько пьяных слез пролила ее мать. Леля продолжила рассказ:
– Витольд рассказывал, что живет с матерью, отец долго болел, потом умер. Он плакал тогда. Говорил, что они очень близки были, убивался, что не хоронил. Ну, случилось у нас там все. И прямо тебе скажу, роман закрутился. В омут с головой. Пыталась я с ним забыться, что говорить, молодая была. А потом нас разбомбило. Он вышел, случай, а меня серьезно зацепило. Последние дни войны. Я с год – по госпиталям. Сразу сказали, что ходить не буду. Но я поднялась. Боролась изо всех сил. Ну и он был рядом. Меня перевозить тогда нельзя было, он в госпиталь устроился, где я лежала, поэтому и домой позже вернулся. Потом реабилитация уже в Москве еще полгода. Ну а после привез меня к своим. А свои-то оказались мать, дочка и мать дочки. Он мне об этом прямо перед дверью рассказал. Ты, мол, не удивляйся, там девочка есть маленькая. Наша домработница от меня родила, и в дверь позвонил. А я же с палочкой. Мне убежать никак невозможно было. Так и зашли. Я в полном оцепенении от такой информации. Что? Кто? Мы вошли, и я сразу увидела тебя, ты выглядывала из-за юбки молодой женщины. Я никак тебя не могла рассмотреть. Ни тебя, ни ее. Ты за юбкой, Варя – в пол смотрит. И потом за ужином, когда мы сидели за столом, то же самое. Варя же напротив меня сидела, но она все время смотрела в тарелку и немного вбок. Как будто хотела повернуться к нам спиной. А Витольд все молчал, он и не собирался что-то рассказывать. Я тогда подумала, может, уже и все в курсе. А мы в тот день как раз расписались. И вдруг начала говорить Любовь Петровна. Да, она сказала это для твоей матери. Но не чтобы обидеть, а чтобы, в конце концов, дать ей шанс узнать, кто тут кем друг другу приходится. Ну, это я уже потом поняла. Не общавшись с твоей бабушкой, поняла. Я же дома все время, много фотографий смотрела, письма читала, подруги ее приходили, рассказывали.
Они сидели за накрытым столом, не притронувшись к чаю. Какой уж тут чай.
– Я долго не могла понять, зачем Витольд со мной расписался. Он меня любил? Возможно. Но как-то я быстро в этом разуверилась. Казалось, что я была ширмой. Медицинской ширмой. Ну и потом, он не мог себе представить, что у меня откажут ноги и я окажусь в инвалидном кресле. Прогнозы были хорошие, и хирургом я была сильным, тут уж сама про себя могу сказать. Я умела принимать решение за операционным столом, а это, знаешь, семьдесят процентов успеха. Быстро понять, наметить план лечения и не бояться. Только вперед. Витольду нравилось со мной работать, это я точно знаю. И вдруг жизнь совершенно поменялась. Инвалидное кресло – это приговор. Он не выдержал. А кто бы выдержал? Жена – инвалид. Баб сюда водил, совершенно меня не стеснялся. Почему тебя только сейчас искать стала? Потому что раньше было не до этого. Это уж если начистоту.
Лариса слушала и не могла отделаться от чувства нереальности происходящего. Это что же такое получается? Она родилась в этом доме и по всем законам должна была жить здесь, а все досталось вот этой спокойной женщине, которая еще и криво улыбается все время! Она ведь даже себя виноватой не чувствует!
– Я понимаю, что теперь, после смерти Витольда, все достаточно сложно. Доказать, что ты его дочь, практически невозможно.
– Так зачем вы меня искали? Пожалеть? Так вы не волнуйтесь. У нас все хорошо, я институт заканчиваю. Тоже, кстати, медицинский. Но, надеюсь, не в папашу пойду. Я решения быстро принимаю, и я всего в этой жизни сама добьюсь. Мне ни от вас, ни от этих родственников ничего не нужно. Мне мать рассказала, как вы ее из дома вышвырнули. В чем была. И про Любовь Петровну она тоже рассказала. Мол, та ехидно за столом шампанское за вашу свадьбу пила.
– Да нет же, не так все было. Любовь Петровна погибла на следующий день. Побежала за вами и попала под машину. В тебе вся жизнь ее была, мне потом ее подруги рассказывали. И Варя ей в войну очень помогала. Я просто хотела, чтобы ты это знала.
От этих слов Ларисе стало еще хуже. Она не помнила, когда ей было так тошно. Так жила себе и жила. Трудно, иногда непереносимо стыдно, порой просто голодно, но она привыкла к такой жизни. Выживать, выкарабкиваться, рвать жилы, стесняться матери. А тут вот что. Богатый дом, снисходительный тон.