Он и не намекал, будто чего-то от неё ждёт. «Ты моя!» — и всех разговоров. Мой конь, мой меч, мой дом. И женщина тоже моя, может даже и жена. При чём тут понимание? Это не демоны, а она, Арха, всё усложняет. Сейчас-то и вовсе говорить не о чем, раз она уже «богатая и абсолютно самостоятельная женщина», а ребёнка он «признает наследником».
— Извини, я… В общем, я подумала, что, может, если мы сможем объяснить друг другу… Если я объясню… Впрочем, это неважно. Прости, глупость это всё, конечно. Я просто люблю тебя и… Собственно, это тоже неважно. Я пойду.
Лекарка аккуратно поставила несчастную фарфоровую фигурку на каминную доску, поправила, чтоб было как раньше. Развернулась, на самом деле уйти собираясь. И ткнулась носом демону в грудь. Шарахнулась, скребанувши лопатками по проклятой полке. Хаш-эд и руки не поднял её поддержать.
— Что ты только что сказала? — рыкнул так, что уши не просто поджались — прилипли к черепу.
— Что это всё неважно? — пискнула Арха, обеими руками вцепившись в подол.
Ещё не хватает свою трусость продемонстрировать! И так полной дурой себя выставила, попрошайкой. Пусть рычит, сколько ему вздумается.
— Нет, другое! — потребовал лорд Харрат.
— То, что тебя люблю? А это новость? Разреши, я пройду. Мне надо…
Что ей там надо, никак не придумывалось. Да он, кажется, все её надобности благополучно мимо ушей пропустил. Смотрел сверху вниз, а у самого физиономия каменная. И не понять, о чём думает.
— Новость, — эдак медленно головой кивнул. — Для меня это новость.
— Ну да, я раньше такого никогда не говорила! — фыркнула лекарка.
— Говорила. Давно, — наклонился, руки ей на плечи положил, будто хотел разглядеть что-то. — Я был уверен, у тебя уже прошло.
— Ты дурак?! — не успев даже подумать, выпалила Арха. — Это что, по-твоему, насморк? Да и с чего ты взял-то?
— С того, что ты мне не веришь, не доверяешь. С того, что ты перестала меня ждать. Ты не рада, когда я рядом. Тебе это всё не нравится, но другого я дать не могу. Тьма, я даже не понимаю, чего нужно! Я узнаю, что с тобой происходит от Адина с Шаем! Вы запираетесь в этой своей… — Дан скривился, словно из последних сил сдерживаясь. — В этой своей женской компании, а потом Ллил объявляет Иррашу об отъезде. И ты сбегаешь из-за…. из-за ничего! Что я должен думать?!
Лорд встряхнул лекарку — чувствительно.
— А спросить? Ведь, кажется, смысл вопросов в том, чтобы ответ получить, нет?
Тяжесть, заставляющая плечи горбить, наполняющая голову свинцом и делающая ноги каменными, делась куда-то, будто её и не было вовсе, ничего после себя не оставила. Комната словно чуть качнулась и на место встала, но совсем другой: свечи горели ярче, и от углей в почти погасшем камине тянуло теплом. А розы, стоящие в высоких вазах, на самом деле пахли — хоть и едва заметно, зато по-летнему.
А вот лорд Харрат ничего такого не замечал. В глазах у него настоящее пламя бушевало, зрачки вытянулись в нитку, но за этими щелями притаилась Тьма. И это было совсем не страшно.
— Что я должен спросить?!
— Давая, я научу: ты меня любишь? Всё очень просто, совсем не сложный вопрос: ты меня любишь?
— Я не…
Арха настолько осмелела, что хихикнув, зажала хаш-эду рот ладошкой.
— Я тебе не спрашиваю, а учу, как надо. Понял?
Дан кивнул, но не слишком уверено. Собственно, от него ничего больше и не требовалось. Да и кивок-то на самом деле был лишним. Потому что всё действительно очень просто: потянуться, обнять за шею, заставить наклонить голову — всё-таки он слишком здоровый. А дальше и усилий никаких не требуется. Всё знакомо. Всё сотню, а может, и тысячу раз случалось. Но от этого оно не становилось менее… новым. Ведь каждый раз незнакомо, не опробовано.
Или так действительно не случалось? Никогда раньше первое прикосновение не было таким растерянным, будто он ещё не понимает, что, собственно, происходит. И дальше тоже не слишком уверенно, словно разрешения спрашивая: можно, ты, правда, этого хочешь? Нам же ещё что-то надо… Решить? Сказать? Определиться…
Ну а дальше так, как раньше и всё равно по-новому. Он требует и спешит — всегда поначалу спешит, словно ему убедиться нужно: «Ты моя!» — «Твоя…» — «Ты принадлежишь мне!» — «Только тебе» — «Только мне?!» — «Зачем ещё кто-то, если у меня уже есть самый лучший демон?»
Ревущее пламя нужно успокоить, иначе оно тебя в пепел сожжёт, само того не понимая. Унять руками, взглядом — он требует, чтобы смотрела, ведь ему нужно убедиться. И вот оно, новое: бушующий костёр чуть отступает, подаётся назад: «Я на самом деле тебе нужен?» Нет, сомневающийся в себе пожар — это совсем не смешно. Это что-то такое, отчего сама гореть начинаешь. Не сгорать, а гореть, выплёскиваясь на него лавой. Ты можешь требовать — и требуешь, берёшь, спешишь. Потому что никогда раньше не догадывалась, что и он принадлежит тебе, ты тоже можешь подчинить, и пожар подчинится.
Всё так просто, всё безумно просто. Достаточно всего одного вопроса, хватает одного ответа, а, порой, и того не нужно. Кто так придумал? И почему тот, кто придумал, не объяснил, что всё настолько просто? Или объяснил, тысячу, миллион раз объяснял, да не понимали, слушать не хотели?
Пламя бушует и не определить, чьё оно: твоё или его. Общее, наверное. Оно ревёт драконом, пожирая всё лишнее, а лишнее все, кроме тебя и него, взрывается фейерверком искр и…
И остаётся только пустая тишина, в которой живёт лишь грохот пульса — одного на двоих. А ещё шершавая, жёсткая ладонь под щекой. И красноватый отблеск на полированном изгибе рога. И тяжесть — совсем необременительная, наоборот, уютная, как одеяло. Хотя, конечно, он гораздо тяжелее любой перины.
Нет, эта тишина совсем не пустая, в ней много всего.
— Значит, нужно просто объяснить? — глаза демона мерцали, почти как угли. — Когда я думал, что… — Дан отвёл взгляд, сглотнул — кадык тяжело прокатился по напряжённому горлу. — Что тебя нет больше, я… куда-то делся. То есть, никуда не девался, конечно. Говорил, ходил, даже искать продолжал. Но меня не было, понимаешь?
Как же всё просто. Нет никакого «мы», да и быть не может. Всегда есть ты и я. Просто один без другого куда-то девается.
И почему этого раньше никто не объяснил?
***
Проснуться от того, что демон с кровати упал — это ни с чем несравнимое впечатление. То есть, поначалу-то, конечно, пугаешься. Грохот, рык, кровать ходуном ходит, будто землетрясение началось, солнце в окна совсем по-весеннему бьёт, а рядом, на полу ком белый ворочается — ничего не понятно. Но, оказывается, никакой катастрофы не случилось. Просто всё на свете проспавший хаш-эд попытался на ноги вскочить и не заметил, что скрученные в жгуты покрывала его стреножили. Ну и рухнул. Ругается теперь.
— Доброе утро, — искренне пожелала Арха, обеими руками обнимая подушку.
Дан на её приветствие только глянул дико, разорвал простыни.
— Куда опаздываем? — лекарка сладко зевнула, потёрлась носом о нагретый солнцем лён и подтянула одеяло повыше — устроилась. — Заседание или, наоборот, комиссия? Встреча послов сопредельных княжеств? Распределение бюджета?
— Какой зимой бюджет? — огрызнулся лорд Харрат.
Возражать ведунья не стала, а какой смысл возражать? Ну да, на улице никакая не зима, а вовсе даже середина осени. Но что это меняет? Всё равно когда там бюджет принимают, Арха понятия не имела. Собственно, значение этого загадочного слова она тоже понимала не до конца. Или вообще не понимала. В общем, какая разница?
Особенно когда тут демон имеется: громадный, голый, злой и озадаченный. Видимо, никак не может сообразить, куда ему сперва ломануться, а куда уже потом. Мечта любой женщины!
— Значит, всё-таки комиссия, — определилась ведунья. — С совещанием при министерстве и ведомстве. Нехорошо, лорд Харрат, непорядочно. Там вас министры с этими… как их?.. ведомствами дожидаются, а вы тут с любовницами прохлаждаетесь.
— Издеваешься? — хмуро поинтересовался хаш-эд, так и не додумавшийся даже штаны натянуть.
— Проявляю свою гражданскую позицию, — подумав, оповестила Арха.
— Какая у тебя гражданская позиция, мелочь пузатая? — с непередаваемым апломбом государственного мужа поинтересовался Дан.
— Твёрдая, — заверила его лекарка, закапываясь поглубже, и решая «пузатую» проигнорировать — слишком уж тема скользкая.
А неожиданно проспатое утро вместе с его ненормальным солнцем ничем таким портить не хотелось категорически. Тем боле, что там, под одеялом, хорошо было: тепло и пахло… Неприлично пахло, даже немного стыдно, но хорошо.
Правда, оказалось, закапывалась она зря. Одеяло с неё содрали, видимо, чтобы доходчиво объяснить про необходимость уважительного и продуманного подхода к выбору гражданской позиции.
С объяснениями вышло не очень. Зато вспомнилось, что раньше они любили вставать вот так же, в два захода. Ведь только по утрам пожар не пылал, а разливался горячим солнечным теплом: неторопливо, обстоятельно, со смакующей ленцой.
Зато потом демон заторопился. Не заторопился даже, а развёл ураганную деятельность. Только лежал себе, расслабленно прищурившись за солнечным зайчиком наблюдая. И вдруг снова вскочил, правда, на этот раз не грохнулся — покрывал-то уже не было. Вымелся из комнаты, вернулся всего через пару минут уже полностью одетый, но странно: не в камзол с кружевами, а в простую кожаную куртку и шерстяные штаны. Снова унёсся.
Арха, свернувшись уютным калачиком, лениво размышляла, к чему такая бурная активность, и собиралась уже подремать. Не дали. Вернувшийся хаш-эд выдрал её из тёплой постели, втряхнув в собственный костюм.
— А завтрак? — жалобно спросила лекарка у потолка, пока Дан на неё торопливо платье напяливал. — Нам регулярно питаться надо.
— Потом завтрак, — отозвался демон, — давай быстрее, времени мало.
Сгрёб в охапку и перенёсся — ведунья даже пискнуть не успела.
В этом месте Арха никогда не была. Вроде бы сад — деревья слишком ровными рядами растут. Но жутко запущенный, заросший. Обычная, немощёная тропка едва виднеется через путаницу кустов. Дубы, растущие вперемежку с липами, старые, кривоватые, суставчатые. На почерневших стволах сероватые пятна лишайника, корни мхом укрыты. Небо с солнцем едва угадывается за разросшимися, по-летнему зелёными кронами. Здесь же, внизу, сумрачно, пахнет сырой почвой и прелыми листьями.