— Арха… — Адин руку протянул, как будто по плечу ведунью потрепать собрался.
— Уйди с дороги, Ад, — попросила Арха спокойно.
Странно, но демон действительно в сторону отошёл.
***
Чрезмерной румяностью Шай никогда не отличался. Но теперешняя его восковая однотонная бледность пугала. Да ещё тени, залёгшие под скулами, глазами, на висках, делали знакомые черты почти не узнаваемыми, чужими.
Арха то и дело ловила себя на том, что прислушивается, дышит ли ифтор. Он дышал — не обманула ведьма. Видимо, на самом деле оставалось только ждать, когда демон сам себя из Бездны вытащит.
Внешний двор, где казнь должна была состояться, от этой комнаты далековато находился, потому и шум, оттуда доносившийся, был почти неразличим: то ли голоса, то ли ветер, то ли прибой. А конкретики ведунье и не хотелось. Но всё же короткий, оборванный выкрик, ознаменовавший, что для кого-то всё закончилось, она разобрала. И, может, даже не собираясь этого делать, положила руку на туго вздувшийся живот, погладила, приласкав.
— А мы с тобой живы, малыш, — шепнула.
Напряжённо поднятые плечи опустились. Она и сама не замечала, что сидит, напружиненная, словно удара ожидая.
На звук открывшейся и тут же тихо почти беззвучно закрывшейся двери лекарка не обернулась. Надобности в том не было, по шагам узнала, кто зашёл.
— Знаешь, я всё пытаюсь представить, что его нет. Вот ты есть, Адин, Тхия, Ирр, а его нет. И у меня ничего не получается, — призналась шёпотом, накрыв ладонь, на плечо опустившуюся, своей. Сжала тихонько. — Он же такой… безобидный.
— Он совсем не безобидный, — так же негромко ответил Дан.
— Знаю. Вы все не такие, как я привыкла.
— Всё хорошо, котёнок. Не думай ты ни о чём, обошлось же. Во многом тебе благодаря. И, поверь, я приложу все усилия, чтобы такое больше не повторилось.
— А я верю, — Арха задрала голову, глядя на хаш-эда снизу вверх. И только сейчас почему-то заметила, что выглядит он усталым. Хотя в данном случае, наверное, больше бы подошло выражение из иррашевского лексикона. — Только не зови меня больше так, пожалуйста.
— Что-то случилось? — Дан нахмурился, руку с плеча снял и даже отступил на шаг.
И вот что это такое? Всегдашняя готовность проблемы решать, привычка к мгновенной концентрации? Чрезмерная мнительность, мол: если ты хочешь или, наоборот, не хочешь, то я немедленно уберусь? Или просто… неуверенность?
— Если ты не заметил, случилось много всего, — напомнила ведунья, сама не понимая, чему улыбается. — До Тьмы просто всякого случилось. Но сейчас я хочу, чтобы ты меня поцеловал.
Ошалевший хаш-эд — это зрелище, которое стоит запомнить и бережно в памяти хранить.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — вдоволь ресницами нахлопавшись, осторожно поинтересовался лорд Харрат. — С ребёнком всё в порядке?
— И я, и он чувствуем себя просто отлично, — заверила лекарка. — Мне долго ждать?
— Арха, я…
— Да Тьма, какой же ты тупой! Правильно про вас говорят: лобная пластина толщиной в два пальца, а дальше затылок начинается!
Пришлось самой вставать, руки ему на шею забрасывать, прижиматься и губы подставлять, а это совсем не так романтично. Так демон ещё и дёрнулся, кажется, шарахнуться собираясь. Сил его удержать у ведуньи, конечно, не хватало. Но ведь можно прилипнуть.
— Ну, если хочешь… — промямлил демон, эдак осторожно, едва касаясь, поцеловав.
В лоб.
— Нет, так не пойдёт! — мотнула головой Арха. — Ладно, объясним тупым на пальцах. Желания женщины, тем более женщины, в интересном положении, необходимо исполнять. Причём немедленно. А конкретно эта женщина, — чтобы никаких сомнений не возникло, ведунья ткнула себе в грудь пальцем, — желает своего мужчину, ублажения и неба в алмазах. И, в конце концов, я шаверка или нет? Значит, мои требования нужно исполнять бегом!
— Ты абсолютно точно шаверка, — кивнул Дан, догадавшись, наконец, её обнять. И улыбаясь по своему — только глазами. — Но насколько я помню, у вас всё как раз наоборот. Это женщина обязана ублажать мужчину.
— Не поняла, — нахмурилась ведунья, — почему я до сих пор не в постели и где моё небо в алмазах?
— Как угодно, леди Нашкас, — демон поклонился и подхватил взвизгнувшую Арху на руки, — будут вам алмазы.
Лекарка пристроила голову на плечо хаш-эда, зарывшись носом в гладкие, словно даже отполированные волосы, закрыла глаза.
Порой ощутить себя живой, настоящей, до сих пор существующей, гораздо важнее, чем чувствовать защищённость и опеку. Быть хрустальной вазой, в вату завёрнутой, конечно, приятно, но ведь стекло так легко бьётся. В отличие от существа из плоти и крови.
[1] Колесо, колесование — вид казни. Приговорённому перебивали крупные кости и суставы, привязывали к колесу и оставляли умирать.
[2] Крючья — вид казни. Приговорённого сбрасывали на крючья, вбитые в крепостную стену. Длительность мучений жертвы зависела от того, куда войдут крючья.
Глава тринадцатая
Глава тринадцатая
Если моё, значит, моё. Если чужое, значит, мне это уже не нужно
(Из наблюдений мистрис Шор)
Посещениями местные раненых не баловали, только ведьма-шаверка ежедневно заходила. Но сидящую на краешке шаевской постели со старухой при всём желании спутать невозможно было. Несмотря на чёрные покрывала, тщательно скрывающие и лицо и фигуру.
— Да заходи, раз уж пришла, — сказала, к Архе не поворачиваясь.
Лекарка постояла, раздумывая, что в данном случае разумнее: драпануть со всех ног, как и собиралась, или приглашением воспользоваться. И всё же вошла, аккуратно за собой дверь прикрыв. Но далеко отходить не стала.
— Надо же, думала — убежишь, — хмыкнула из-под вуали Тьма.
Осторожно так хмыкнула, тихонько, будто боясь ифовета разбудить. Ведунья только сейчас заметила, что богиня держит руку демона, пальцем его поглаживая. Палец явно принадлежал молодой женщине и, скорее всего, леди: тонкий, с аккуратными костяшками, отполированным ногтём, формой на орешек миндаля похожим. И кожа у богини оказалась светлая, обычная — без чешуек или, например, пушка.
— От вас убежишь, пожалуй, — ответила Арха не слишком уверенно.
Что делать, лекарка никак не могла решить. Учитывая их последнюю встречу и разговор, стоило, наверное, в ноги падать и о прощении умолять. Но, во-первых, не хотелось. Во-вторых, отношения у ведуньи с Госпожой почти дружеские сложились. А, в-третьих, кажется, она сама в данный момент не жаждала, чтобы перед ней ниц простирались.
— Верно, — кивнула сидящая, — от меня не убежишь. Если, конечно, сама не захочу. Вот он, дурачок, уж сколько лет пытается. То так попробует, то эдак. И результат-то один, а всё не уймётся.
Тьма нежно поцеловала через вуаль ладонь демона.
— Так это наказание? — догадалась Арха. — Или демонстрация, что нам деваться некуда?
— Что это? — вроде бы там, под покрывалами, кто-то злиться начал. — Сколько раз повторять тебе, тупое существо: вы сами решаете, что и как вам делать. Са-ми! Я не вмешиваюсь, не помогаю, и не мешаю. По крайней мере, без просьбы. Он ни о чём не просил. В этот раз.
— Не вмешиваетесь, — покорно согласилась лекарка, живот оглаживая.
— Нет, не вмешиваюсь. Только предлагаю возможности. Принимать или не принимать их ваше решение.
— Ну да. Просто есть предложения, от которых невозможно отказаться.
— Предложения, от которых невозможно отказаться — это такая же глупость, как божественная воля, меньшее зло или ложь во благо. Даже не глупость, а желание смертных оправдать свои поступки, спихнуть на других ответственность. Зло всегда остаётся злом. Или перестаёт им быть вовсе. А божественная воля всего лишь предложение нескольких вариантов. Конечна только смерть. Но и она, как ты остроумно заметила, не всегда зависит от богов. Кстати, чаще всего смерть — это лишь логическое завершение череды ваших выборов. И начинается она с решения женщины рожать или нет.
Тьма встала, аккуратно поправила на груди Шая одеяло, истинно материнским жестом ифовета по всё ещё бледной щеке погладила.
— Знаешь, что меня удивляет больше всего? — спросила негромко. — Чем разумнее и самостоятельнее становятся существа, тем больше вас привлекает жертвенность. Взять хотя бы такую забавную штуку, как любовь. В любых её проявлениях. Раз нет жертвенности и страданий, то не любовь это вовсе. Хотя нет, неудачный пример. Кто знает, что это за штука такая?
— Ну вы-то, наверное, знаете, — ляпнула-таки Арха, не успев язык прикусить.
— Поменьше язвительности, девочка, — с легким раздражением, но, в общем-то, спокойно, ответила богиня. — Тем более в таких деликатных вопросах. Ненароком можешь и на больную мозоль наступить. А ковыряться в божественных ранах чревато для благополучия.
— Я не… — протянула лекарка растерянно.
— Я не, я не, — передразнила Тьма, на столике склянки с зельями переставляя. — Вечно так: сначала ляпнут, а потом блеять начинают. Как думаешь, богам доступна зависть? Молчишь? Вот теперь, когда мне поговорить приспичило, эта молчит. Придется за тебя отвечать. Доступна. Только она из всего вашего богатого арсенала и доступна. И ещё, пожалуй, любопытство. Хотя многие утверждают, будто мы любим своих созданий.
Богиня двумя пальцами взяла флакон — за донышко, и за горлышко — поднесла его к свету, словно проверяя, сколько в нём осталось.
— Но я бы задала другой вопрос: а кто любит нас? Вот ты… Ладно, не меня. Ты мать мою любишь?
— Я… — лекарка не сразу и нашлась, чтобы такого даже не умного, а просто безопасного ответить. — Я верно служила ей.
— Вот, — качнула покрывалом, кажется, полностью удовлетворенная ответом богиня. — В этом и соль. Насколько верно, это мы сейчас упустим. Но ведь служила, не любила. Вы служите, приносите жертвы, выполняете ритуалы. Соглашусь, они порой забавны. Только в основе всё равно… Как бы это сказать? Нет, не сделка, она подразумевает хотя бы минимальную, но взаимную выгоду. Ты задумывалась над самим значением слова «молитва»?