Но стереотипы ещё хуже. Ведь штампы легко отловить и уточнить, а внутренние установки, предубеждения, заставляющие трактовать нас ситуации так, а не иначе – грубо говоря, субъективно, а не объективно, – живут внутри нас. И даже если мы не добавляем в текст свои трактовки разведанных фактов, то всё равно подбираем для их описания те или иные слова, несущие определённые оттенки смысла. Стереотипы действуют на двух уровнях.
Первый. По некоторым сведениям, Лев Толстой очень любил детей, а Наполеона просто ненавидел, иначе как объяснить, что в «Войне и мире» он несколько раз подчёркивает, что у французского императора толстые ляжки. Причём в разных эпизодах романа. Это называется «суггестия» – приём, допустимый или даже, скорее, неизбежный в литературе, но непозволительный в журналистике.
Как бы ни был мерзок герой, его взгляд не должен быть хищным или приторно сладким. Как бы ни дрожал от восторга автор перед ньюсмейкером, интонация повествования о младых годах главного действующего лица не должна выдавать восхищения.
Хотя бы потому что читатель – даже массовый – поумнел и не любит, когда ему навязывают нужную точку зрения. Опиши, не рассказывай – гласит древнее правило, которое вы, конечно, повторяете авторам по пять раз на дню. Будь осторожен с проникновением оценок в описание, уточним мы. В этом смысле показателен комментарий анонимного контрразведчика «Медузе» по поводу инструкции, разосланной по силовым ведомствам с требованием выявлять «агентов Навального».
«У меня нет ощущения, что я как-то непатриотично настроен, – делится офицер. – Но читаешь эти абзацы – и тебя как будто напитывают: “Вот что происходит, смотри!” Это как любая передача на ТВ: стоит [ведущий Владимир] Соловьёв на фоне российского флага – и читает десятиминутный монолог. И эта сводка – такой же монолог, только он официальными лицами подписан, непосредственно твоими начальниками»[4].
Второй уровень более сложный. Редактор всегда может отловить суггестивную формулировку и уничижительный тон автора, назойливо подталкивающий читателя к нужному выводу, например о вине героя. Но даже если автор описывает факты, стремясь к объективности, всё равно он подспудно выбирает формулировки, которые часто всё-таки дают описываемой реальности оценку, или вовсе делает непосредственные умозаключения на основе фактов. Дело здесь в том, что наши взгляды и убеждения – этические, политические, какие угодно – заранее склоняют нас к тому, чтобы мы сравнили историю с теми, что мы уже расследовали. Уж очень хочется уложить её в понятную, соответствующую нашим взглядам картину мира.
Одни и те же действия владельца компании N автор, исповедующий левые взгляды, и автор «справа» неосознанно опишут разными выражениями и с разными оттенками смысла. В обоих случаях редактору придётся выступать камертоном, который настраивается по позиции всего издания, но чья чистота тона всё равно зависит лично от самого редактора.
Предубеждения могут проявляться даже в таких безобидных жанрах, как путеводитель. Автор может описать провинциальный город с ухмылкой столичного сноба – или поражённого ресентиментом уроженца этого города, который перебрался в столицу и теперь хочет тонко, но едко излить своё презрение на малую родину, когда-то обидевшую его. А может придержать свое личное отношение для блога, постараться понять место, которое он описывает, и передать это понимание читателю в максимально объективных формулировках.
Лучший пример тонкой, объективной работы с эмоционально окрашенными темами – это лонгриды «Холода» и «Медузы» о маньяках, а также бездействовавших силовиках и обывателях, на чьих глазах творились преступления. Можно также назвать лонгриды русской версии Forbes о миллиардерах путинского круга и очерки «Медиазоны» о пытках в полиции. А из классики – репортажи Ханны Арендт с знаменитого суда над нацистским преступником Адольфом Эйхманом, инженером холокоста.
Статья Михаила Козырева и Анны Соколовой «МИЛЛИАРДЕРЫ ПУТИНСКОГО ПРИЗЫВА»
https://bit.ly/3qpXnJz
Статьи издания «МЕДИАЗОНА» о пытках в полиции
https://bit.ly/3h7XUeW
Казалось бы, что может быть однозначнее таких тем? Где ещё добро и зло так чётко разделены? Однако нет, выясняется, что если автор действует как беспристрастный судья, а не адвокат или прокурор, то читателю открывается вся глубина и неоднозначность историй, то есть самой жизни. Получается более богатая и нюансированная картина.
Репортажи Ханны Арендт с суда над Адольфом Эйхманом
https://bit.ly/3jdFLPK
Опытный читатель может возразить, мол, медиапроекты вроде «Таких дел» или «Навальный Live» намеренно используют оценочные суждения, возгоняют эмоции своей аудитории и добиваются впечатляющего охвата. И он будет в чём-то прав: Навальному нужны новые сторонники, а «Таким делам» необходимо, чтобы вышибленная слеза конвертировалась в пожертвования. Но раз мы говорим о журналистике, а не пропаганде с элементами журналистики, то для нас эти примеры нерелевантны. Даже Юрий Дудь, явившись в больницу к тому же Навальному, не смотрел на него как на воскресшего мессию, а, напротив, задавал максимально неприятные вопросы вроде: «А почему вы вообще так уверены, что в покушении на вас не был задействован кто-то из сотрудников Фонда борьбы с коррупцией?»
Таким образом, как психотерапевты периодически проходят супервизию у своих коллег, так и редактор должен постоянно спрашивать себя: не мешают ли мне при восприятии и редактуре этого эпизода мои убеждения и мой опыт, пусть даже он и кажется похожим на опыт героев статьи?
И при необходимости обращаться к главному редактору или иному коллеге, не связанному с автором никакими отношениями. Не оправдываем ли мы с автором антагониста, потому что он слишком похож на меня или моего друга и я автоматически их сравниваю? Уравновешены ли комментарии защитников и обвинителей протагониста? Всем ли сторонам конфликта в достаточной степени предоставлено слово? И даже так: не слишком ли суггестивные приёмы я применяю в погоне за художественной выразительностью визуального ряда в лонгриде?
Помимо очевидных для нас искажений, связанных с потерей критического мышления, есть менее заметные. Например, male gaze, «мужской взгляд». «Представление о мире, как и сам мир, есть дело мужчин; они описывают его со своей точки зрения, путая её с абсолютной истиной», – писала Симона де Бовуар во «Втором поле». Или колониальный взгляд на вещи. Его суть передана, например, в книгах «Не в своём уме» и «Время и Другой» антрополога Йоханнеса Фабиана. Фабиан объяснил теоретически, а затем показал с помощью анализа дневников бельгийских и немецких экспедиций в Африку в XIX веке, как из-за своих когнитивных искажений, предубеждений и политических установок колонизаторы конструировали образ африканских народов, имеющий крайне мало отношения к реальности.
Любому редактору сложно быть до конца объективным и трезвым судьёй, трудно проникать мыслью в обстоятельства, с которыми не знаком лично, но стремиться к этому – очень и очень важная интенция.
Любой более-менее опытный редактор интуитивно понимает, какие уточнения лишние и почему этот кусок с нагромождением цифр надо сократить, а тот вообще убить. Но как объяснить это автору применительно к разным темам и явлениям, чтобы он уяснил это раз и навсегда?
Деталь – то, что движет историю вперёд или даёт более глубокое понимание уже описанного явления. Подробность – сведения, которые можно сократить без ущерба для понимания истории или вообще удалить.
В очерке Виктора Фещенко о миллиардере Владиславе Тетюхине, сделавшем состояние на титане и потратившем его на роскошный инновационный медицинский центр в уральском городе Верхняя Салда, финал звучит так:
Тетюхин спускается со мной вниз, до входа в больницу. Перед нами: кирпичные шестиэтажки, магазин «Монетка», салон красоты «Салон красоты», остановка автобусов до Екатеринбурга и рельсы, по которым с грохотом несётся трамвай. «Пока государство не поможет решать проблемы…» [говорит Тетюхин] Вдруг в кармане его пиджака начинает пиликать телефон, и он достаёт трубку. Это «раскладушка», две части которой примотаны друг к другу скотчем.
Очерк Виктора Фещенко «СОВЕТСКИЙ СВЯТОЙ: НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ ТИТАНОВОГО КОРОЛЯ ВЛАДИСЛАВА ТЕТЮХИНА»
https://bit.ly/3wRWiN8
Склеенный телефон-раскладушка – деталь, углубляющая понимание героя и его истории. До этого эпизода Тетюхин представляется нетипичным, но всё-таки понятным «красным директором», советским руководителем, который нашёл в себе силы стать предпринимателем, направил почти все вырученные от продажи своих акций деньги на больницу и сам ею управляет. Но то, что он привык чинить сломавшиеся вещи, а не покупать новые, что ему наплевать на статусность, что он не пользуется смартфоном, – эти наблюдения как бы поворачивают уже написанный было автором портрет так, что свет падает совсем по-другому и мы видим на холсте несколько иного человека. Прочие детали, составляющие пейзаж, в котором действует Тетюхин, обогащают эту основную деталь другими смысловыми обертонами.
Если бы я записывал смешные случаи на медиапроизводстве, то в топ-5 определённо попал бы такой эпизод. Поступив на работу в большую интернет-компанию, я явился получать пропуск в отдел безопасности. Там сидели усатые и седые, однако моложавые мужчины с внимательным взглядом. Стены их небольшого кабинета были обклеены грамотами от ФСБ и МВД за сотрудничество, а также ностальгическими плакатами, воспевающими СССР, и даже шёлковыми комсомольскими вымпелами – в общем, типичный уголок особиста эпохи 80-х, в которую формировались взгляды насельников кабинета.