Макс был бисексуален, высокий, худощавый, с темными волосами как раз в моем вкусе. Ему было около пятидесяти, и он излучал отеческое спокойствие: рядом с ним я ощущал себя, как в защищенной гавани. Я не сердился на него за то, что он интересовался и женщинами. Да и почему, собственно? Впрочем, он питал слабость к особо упитанным женщинам. Тяжелым машинам с задами, как у битюгов-тяжеловозов.
В Мальсдорфе жила одна матрона, как раз на его вкус. Она, наоборот, искала активного, худощавого, темноволосого мужчину. Я сыграл роль сводницы, но предостерег его: «Она такая толстая, что даже для тебя ее будет многовато». — «Неважно, ответил Макс Пальмовски с заблестевшими глазами, — давай сюда эту бабу».
Я пригласил ее на кофе, да и сам должен был остаться. «Я не жеманница, — протрубила эта валькирия, — прежде чем у нас что-нибудь начнется, я бы хотела посмотреть на вас двоих в действии». Я засомневался: мы вдвоем перед этой женщиной? Однако Максу идея понравилась. Больше того, он захотел и ее вовлечь в наши игры и шепотом предложил ей тоже раздеться. Она без колебаний сделала это — мне совсем не хотелось смотреть. При виде этой женщины с толстым задом и огромными грудями, вся моя эротика испарилась. Макса же, напротив, она очень возбудила, и они исполнили номер по всем правилам искусства. Я чувствовал ревности, потому что она не привлекала меня сексуально. Для меня эта женщина была среднего рода.
Моя эротическая дружба с Максом продолжалась до тех пор, пока не построили стену. После этого мы регулярно переписывались. В 1967 году мое письмо вернулось недоставленным: адресат не найден. И даже могилы Макса я не нашел. Наверно, это судьба, когда любишь пожилых мужчин. В конце концов, остаешься один на скамейке.
«Друг, 47, ищет друга для взаимных побоев тростью, розгами или плетью. Просьба отвечать здесь». Это объявление в старом вокзальном сортире еще кайзеровских времен, с чугунными консолями и старыми перегородками, воспламенило меня. Я нацарапал ответ, назначил время и приметы, по которым меня можно было узнать. Через несколько дней, невероятно заинтересованный, я прогуливался, заложив руки за спину — примета для узнавания, вблизи станции «Осткройц». И тут я его увидел: несмотря на свой возраст, он молодо выглядел, высокий, стройный, подтянуто-спортивный. Смешение беззаботного уличного мальчишки и грациозной кошки. В то же время он излучал ту самую надежность, которая всегда притягивала меня в мужчинах. Мне очень рано начал нравиться «жестокий» секс. Уже в школе я тянул шею, чтобы получше рассмотреть, когда кого-нибудь из одноклассников лупили тростью, хотя мне и было их жалко. Тонкая палочка свистела в воздухе, я задерживал дыхание — со смешанным чувством стыдливости, позора и эротических ощущений я наслаждался, получая сам удары тростью. Когда учитель хватал меня за воротник и пригибал, я понимал, что только первый удар будет гореть огнем, от второго и третьего было уже не больно. Для меня они были скорее возбуждающими.
Злобные филистеры и моралисты, когда они чего-то не понимают, — а что они вообще понимают! — сразу кричат: фу, это выходит за рамки, значит это что-то болезненное, какое-то извращение, прочь! Психологам надо вникнуть, разобраться в моей сущности, сексуальности. Я не терзаю себя постоянно вопросом, почему я стал таким, каков я есть. Я наслаждаюсь, то что я делаю, никому не мешает, даже наоборот, так почему это должно быть чем-то плохим?
С бьющимся сердцем поехал я с Йохеном, моей находкой, от вокзального сортира в Мальсдорф. Он был просто помешан на играх по ролям. Я расскажу об одной: я вытаскивал из шкафа свою коллекцию шортиков — вельветовые, с заклепками, джинсовые, купальные, кожаные — и раскладывал ее на кровати, а он в это время писал на листочках цифры от 1 до 6, которыми нумеровал все шортики. Другая группа записок относилась к орудиям истязания — тонкая трость, толстая трость, розга, плетка, семихвостка. Двумя кубиками мы разыгрывали инструмент и шортики. Потом мы перемножали оба числа: результат давал число ударов, которые наносил он мне или я ему. Причем, пассивная роль мне всегда больше нравилась, видимо, она больше соответствует моей сущности. «Бог мой, ты обращаешься с тростью, как девица из пансиона», — yпрекал меня Йохен, когда я оказывался недостаточно ловким истязателем.
Двадцать семь лет, до самой его смерти в 1987 году мы были вместе. Он был спортивным тренером, а в тридцатые годы известным теннисистом. Во времена Третьего рейха он женился на подружке детства, лесбиянке, чтобы спастись от нацистов.
Йохен командовал мной, и я с удовольствием ему подчинялся. Он давал мне советы, делал фотографии моего строящегося дома и подсказал мне сохранить все счета. Сам бы я до этого не додумался. Женской рукой держать в порядке хозяйство — это одно, а для возни с бумажками я слишком рассеян, мне это просто не дано. Как настоящая женщина, я делал так, как мне говорил Йохен. В своих мужчинах я видел то, что в то время девушка видела в мужчине. Я чувствовал себя защищенным, мог рассчитывать на них, если был в нужде, поэтому они меня очаровывали.
* * *
Этот дом стал моей судьбой. В крайней нужде позвал он меня, и я оказался на месте. Здесь я осуществил свою мечту. Не только мечту о собственном музее — больше, он стал моим домом. Я — руководитель музея, жилец и уборщица в одном лице. Я обставил дом так же, как хозяйки домов среднего достатка делали это в самом начале века.
В этом здании в стиле позднего барокко меня осматривал школьный врач, когда я был маленьким мальчуганом, и с тех пор особняк не отпускал меня от себя, я всегда следил, как он переживал времена.
Построенный в 1770 году, он был сначала казенным имением района Копеник, а в 1821 году был продан в частные руки. В 1869 году его приобрел зажиточный еврейский торговец Лахманн. Он модернизировал дом в духе времени, велел сделать створчатые двери с карнизами и украшениями, а со стороны двора пристроить парадную лестницу с лепниной в стиле неоклассицизма. Со стороны парка дом остался неизмененным, с маленькой террасой и красивой лестницей, его лишь отреставрировали. Все окна в доме сделали двойными с очень популярным в то время французским переплетением рам.
Наследники Лахманна продали имение. Последними владельцами дворянского поместья были Шробсдорфы, тюрингское аристократическое семейство. Отец Ренаты Шробсдорф, племянницы поэта Фридриха Рюкерта, проповедовал в богемском братстве в Риксдорфе.
В 1920 году дом перешел во владение города Берлина и в течение 10 лет использовался как детский дом. Потом в него въехала деревенская школа. Здание было перестроено: чтобы разместить четыре классные комнаты, убрали перегородки. После этого сменилось много хозяев: управление по трудоустройству, карточное бюро, магистрат, биржа труда, контора по уборке улиц, филиал школы, недельный детский садик, молодежный отдел, финансовый отдел, уголовная полиция, народная библиотека, кабинеты школьных врачей. С 1958 года дом стоял пустым.
Однажды утром, проезжая мимо на трамвае, я заметил, что одна из оконных створок болтается на ветках дерева, Я присмотрелся внимательнее и ужаснулся: крыша продырявлена, стекла разбиты, двери в сад рассыпались.
Я вылез из трамвая и обследовал дом от подвала до чердака. Одного года запустения хватило, чтобы он превратился в руины. Вандалы выдрали половицы и растащили их на дрова, открутили ручки дверей. Унитазы и раковины в верхних комнатах были разбиты, так же как и на кухне. Даже прекрасные новые дубовые шкафы валялись поломанные на полу. Все, что не было крепко прибито или прикручено, было растащено.
Блуждая по руинам, я думал, что, наверно, всех охватило безумие. Не только потому, что какие-то невежды превратили в груду развалин имение с богатой историей, нет, но и в официальных инстанциях никто, очевидно, не чувствовал ответственности. Кто может отвечать за это? Я пошел в имение, расположенное поблизости, и спросил управляющего, милого человека, по-крестьянски флегматичного, что будет с домом. «Вы имеете в виду городской замок?» — спросил он. Жители Мальсдорфа называли его «городской замок», хотя это было имение. «Огромная хижина с парадной лестницей» — так Теодор Фонтане называл подобные строения. Управляющий, склонив голову набок, сообщил мне: «Он будет снесен».
Последний привратник имения уже подрабатывал контролером билетов на станции «Мальсдорф». В половине десятого вечера я отыскал его в маленьком домишке у шлагбаума. В паузах между грохотом подходящих и отходящих поездов он рассказал мне, как пытался сохранить дом. Раз за разом забивал он двери досками, но через день они опять оказывались оторванными.
Недолго думая, я переселился из своего родного дома в южном Мальсдорфе в этот особняк: нужно было предотвратить дальнейшее разрушение. На голом полу я устроил себе постель из нескольких одеял и задремал, положив рядом свисток. К незапиравшимся дверям я прислонил деревянные балки и привалил их кирпичами. В первую же ночь кто-то пытался проникнуть в дом, моя «сигнальная система» с грохотом развалилась, я вскочил, пронзительно засвистел в свисток и прорычал: «В чем там дело?» Последовал короткий топот и тишина: непрошеный гость исчез со скоростью ветра.
Лихтенбергский отдел народного образования был непреклонен. Много раз являлся я к ним, но мне заявляли, что я не могу получить дом. Совет городского района отклонил предложение о восстановлении на сумму более двухсот пятидесяти тысяч марок. Вместо этого провинциальные политики включили в бюджет шестьдесят тысяч марок на снос. Эти деньги должны были пойти на оплату взрыва каменного фундамента и свода подвального этажа. А когда я заметил, что район мог бы сэкономить на моем предложении 60 тысяч марок, прозвучал социалистическо-бюрократический ответ: «Раз деньги на это отпущены, они будут использованы по назначению».
Этот кусочек местной истории Мальсдорфа должен был исчезнуть навсегда. Но случай — точнее сказать, социалистическая расхлябанность — пришел мне на помощь.