хлебали свой суп в забегаловках, устроенных без разрешения.
После Первой мировой войны здесь бушевали уже другие обитатели: социал-демократический «кровавый пес» Густав Носке после так называемого «спартаковского восстания» практически отдал жителей района под расстрел. Полковник Райнхард, командующий берлинскими войсками и имевший меткую кличку «берлинский мясник», пошел в наступление, чтобы покорить улицы, прилегающие к площади Александер-платц. Носке приказал: «Любое лицо, обнаруженное с оружием в руках и оказавшее сопротивление правительственным войскам, подлежит немедленному расстрелу». Ретивый полковник расширил приказ: «Из домов из которых велась стрельба по войскам, будут выводиться на улицу все жильцы, независимо от того, ссылаются они на свою непричастность или нет, а в их отсутствие в домах будет производиться обыск на наличие оружия; подозрительные личности, у которых будет действительно обнаружено оружие, подлежат расстрелу». В узких улицах Шойненфиртеля были применены испытанные средства из полевого арсенала Первой мировой войны: от огнеметов до тяжелых гаубиц. Можно представить, что это означало для переполненного людьми района. О сценах, разыгравшихся на улочках вокруг Александер-платц в марте 1919 года после этого безумного приказа, еще и сегодня предпочитают помалкивать.
Но Шойненфиртель выстоял. Попытки Веймарской республики дать кварталу свет и воздух — что в конечном счете привело бы к его разрушению — тоже заглохли на полпути.
В Шойненфиртель пришли восточные евреи. Жизнь, которая почти исключительно проходила на улице, изменилась. К подпольному или полуподпольному миру присоединились подвижные еврейские торговцы с длинными завитыми пейсами. В шапочках и развевающихся кафтанах, перекинув через руку товар, сновали они в толпе, возникая то тут то там и шепотом называя цену.
В двадцатые годы рядом с лозунгами в поддержку Либкнехта и Люксембург на стенах стали все чаще появляться намалеванные слова «Хайль Гитлер». После «захвата власти» коричневые попытались создать своего рода памятник своему мученику, штурмфюреру и сутенеру Хорсту Весселю, назвав в его честь дом, улицу и театр: дом Хорста Бесселя, улица Хорста Бесселя, театр Хорста Бесселя.
Вечером 14 января 1930 года вдова, у которой Вессель снимал комнату, пожаловалась на своего жильца в ячейку Коммунистической партии. Он поселил у себя проститутку, которая работала на него, но отказывался платить дополнительную арендную плату. Прикатила команда мотоциклистов во главе с «Али» Холером с Мулак-штрассе, чтобы устроить взбучку коричневому поэту-любителю. Началась драка, в которой Холер подстрелил Весселя, сутенера и члена шайки «Верность навсегда». Когда через месяц тот умер от ран, гауляйтер Берлина, Йозеф Геббельс, объявил его, двадцатитрехлетнего, спасителем. Его песня «Выше знамя, сомкнуть ряды» стала вторым национальным гимном Третьего рейха. Али Холер, приговоренный к шести годам за свое деяние, был выдан штурмовикам и зверски ими замучен.
«15 ТРАКТИР 15» — гласили большие лепные буквы на фасаде дома номер 15 по Мулак-штрассе, когда в 1960 году я в первый раз подошел к пивной. Последняя хозяйка заведения, шаркая подошвами, вышла мне навстречу. Когда-то непослушные черные, почти африканские волосы теперь поседели, висели редкими прядками. Рассматривая меня сквозь толстые стекла очков, она поздоровалась: Минна Малих, изможденная и несущая печать своей судьбы, и если бы не было ее темных ясных глаз, откровенно любопытных и искрящихся жизнью, я бы принял ее за развалину.
Я купил напольные часы, столы и стулья, сервант и буфет. Я спросил об истории дома, и Минна Малих сразу же стала рассказывать. Построенный в 1770 году, он до 1952 года оставался трактиром. В двадцатые годы заведение «Зодкес Шанквирт-шафт», так оно официально называлось, имело много именитых завсегдатаев. Хенни Портен снял здесь в 1920 году свой фильм «Девушка с Аккерштрассе» о жизни людей старого берлинского Квартала амбаров. В 1929 году в этих же залах снимали «Путешествие мамаши Краузенс в счастье», фильм о судьбе бедной берлинской пролетарской семьи сразу после Первой мировой войны.
Художники, актеры и литераторы в двадцатые годы любили пропустить здесь кружечку пивка, потому что «Мулакская щель» считалась «мировым местечком». Здесь, среди воришек и шлюх обоего пола, появлялись все, кто был известен среди берлинской богемы: гранд-дама берлинской сцены Фритци Массари, Клэр Вальдофф, Макс Палленберг, Бертольд Брехт, который приходил сюда и после войны, Хуберт фон Майеринк, Густаф Грюндгенс, Пауль Вегенер, Вильгельм Бендов, Зигфрид Бройер и божественная Дитрих, тогда еще пухленькая неизвестная актрисочка.
В течение многих лет здесь появлялась великанша Софи, ростом 2,32 метра она была, наверно, самой высокой женщиной в мире. Трансвеститы «Мулакской щели» просто обожали ее, прежде всего за длинные, до полу, платья, сверкающие многоцветмем, и экзотический головной убор из перьев. Знаком особой благосклонности считалось разрешение сфотографироваться под руку с дамой-великаншей, которая, к тому же, прекрасно исполняла песенки под аккомпанемент граммофона.
Генрих Цилле изображал берлинский «дух», который он обнаружил в Квартале амбаров в «Мулакской щели», а его маленькая дочь качалась в это время на коленях какой-нибудь шлюхи или сутенера. Много-много лет спустя она снова посетила «Мулакритце», на этот раз в подвале моего музея грюндерства. В преклонных годах, но очень бодрая, Маргарет Колер-Цилле стояла у стойки, ее рука поглаживала металлическую поверхность, и с блестящими глазами она рассказывала мне, как в жаркие дни, когда ее отец рисовал, сидя в углу за столом, она прижималась носом к металлической стойке, чтобы стало прохладней.
Еще в кайзеровские времена сюда приходил знаменитый еврейский ученый Магнус Хиршфельд, который занимался проблемами секса. Потому что уже при Вильгельме II эта пивная была раем для гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов. Время от времени здесь собирались «Общество по вторникам» для женщин в мужской одежде и «Общество по четвергам» для мужчин — в женской, а также шайки «Верность навсегда» и «Твердый как скала». В заведении работали до восьми проституток, наверху под крышей у них были «возможности для работы».
Во время крепких потасовок по залу летали стулья и пивные кружки. Особенно жестокий Артур-путешественник, с ладонями широкими как крышки клозета, в 1907 году выстрелил в юную Иду Крюгер, потому что она не захотела поделиться с ним своим заработком. Благодаря своему толстому корсету, она осталась в живых.
Шайка «Верность навсегда» в двадцатые годы сменила пивную и перебралась из «Мулакской щели» в притон на Бреслауер-штрассе, 1. Однажды, во фраках и цилиндрах, они зашли туда выпить после похорон товарища по шайке. А в то время под улицей Франкфуртер-аллее строилось метро. Плотники со стройки зашли после работы в ту же пивную, где сидели парни из шайки. «Верные навсегда» не отличались чопорностью при дележе, но были очень чувствительны, если им казалось, что задета их честь.
Когда один особо бойкий плотник безжалостно обработал кулаком шапокляк, складной цилиндр одного из достойно скорбящих, а потом надвинул продавленный блин на голову «верному навсегда», началась настоящая битва. Пианист спрятался между инструментом и стеной, чтобы укрыться от летающих стаканов, бутылок, стульев, ножек столов, а потом и самих столов. По мере того как приходила в негодность мебель пивной, потасовка все больше передвигалась на улицу, к тому времени прибыли полицейские, оцепили всю улицу и со свежими силами ринулись в общую суматоху. Никто уже не мог отличить друга от врага, к тому же жители ближайших домов не упустили случая, чтобы как следует размяться. Даже проститутки не заставили себя долго уговаривать и стали сбрасывать с верхних этажей, из своих любовных «гнездышек», цветочные горшки, лишь бы «веселье» не затухало. Когда горшков больше не осталось, дамочкам пришла в голову новая веселенькая идея: они вылили содержимое своих ночных ваз на головы соперников. До шестидесятых годов люди вспоминали эту уличную драку как самую захватывающую из всех, какие когда-либо видел Берлин.
Однако в целом преступное насилие было исключением. Как правило, того, кто позволял себе проявить непослушание, укладывали поперек стола в пивной, «обнажив низ», и каждый мог получить удовольствие, влепив ему пару горячих.
В каморке наверху можно было, по желанию, заняться «любовью с побоями», садо-мазохистским сексом с плеткой или тростью на соответствующих скамейках-козлах. Здесь каждый, перефразируя крылатую фразу Фридриха Великого, мог любить на свой сексуальный фасон, и эта свобода выражения, очевидно, привлекала дотошного Магнуса Хиршфельда.
Обстановка «Мулакской щели» предоставляла этому человеку с умными, добрыми глазами и висящими усами много материала для его просветительских книг.
Я очень многим обязан Магнусу Хиршфельду, хотя никогда не был с ним знаком лично. Его книги дали мне знание о том, что я, как трансвестит, был не единственным в этом мире. Хиршфельд стал автором, может быть, ошибочного, но эпохального термина «третий пол», как он называл гомосексуалистов. Специалист по сексопатологии и эксперт на многих судебных процессах, он поставил перед собой задачу доказать своими исследованиями: за то, что большей частью общества считалось «извращением и вырождением», нельзя проклинать и сажать за решетку, это не преступно, это, может быть, болезнь, а может, просто «не так как у других». Дело его жизни было проникнуто духом великого гуманизма, и, наряду с исследовательским духом, его труд основывался на глубокой симпатии ко всему человеческому. Нет необходимости подчеркивать, что нацисты считали его «старой свиньей» и его книги пылали в костре — и не только они: еще и чучело, похожее на Хиршфельда, сгорело в Берлине в тот майский вечер 1933 года на костре из книг. Геббельс и его приспешники не оставили никаких сомнений в том, что ожидало бы Хиршфельда, не окажись он в заграничном путешествии, как раз когда разразилось нацистское варварство. Поэтому он еще два года, до своей естественной смерти в 1935 году, мог прогуливаться вдоль пляжей Средиземного моря.