При своем предпоследнем хозяине, Фритце Брандте, которому «Мулакритце» принадлежала с 1921 по 1945 год, она до конца оставалась пивной гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов. В годы нацизма, если в пивной появлялись незнакомые люди, в которых можно было заподозрить шпиков, Фритц Брандт ставил на граммофон нацистскую пластинку, таким образом все были предупреждены и никто не болтал лишнего.
Фритц Брандт обладал мужеством и смелостью. Он не был образован, но обладал прекрасными человеческими качествами. Будучи женатым, он мог бы в нацистские времена вышвырнуть всех шлюх, гомиков и трансвеститов и сделать из «Мулакской щели» «порядочное» заведение. Но нет, оппортунизм не был его стихией. Его сердце принадлежало проституткам, гомосексуалистам, лесбиянкам и трансвеститам. Люди в квартале держались вместе. И не только это: последнюю горстку трансвеститов, которые должны были скрываться, чтобы выжить, он лично подкармливал всю войну. Не зарегистрировавшись в полиции, они не могли больше получать продовольственные карточки, и он потчевал их в задней комнате дежурным блюдом, обычно это была густая похлебка из брюквы, которая в войну стоила всего пять грошей. Когда пивная закрывалась, трансвеститы отрабатывали хлеб, помогая на кухне или убираясь у этого маленького героя, которому никто не поставил памятник. Так они не только остались в живых, но и сохранили свое человеческое достоинство.
Это «ненормальное» поведение — т. е. стремление не позволить схватить «человеческую накипь», как их называли коричневые, было жизненно опасно для Фритца Брандта, а хранить все в тайне очень не просто, потому что в последние годы войны эсэсовцы часто устраивали облавы в Квартале амбаров. Они рыскали с собаками даже в руинах и развалинах бомбоубежищ, выискивая так называемых «разложенцев» и дизертиров.
В доме 15 на Мулак-штрассе кроме пивного склада, не было никакого другого подвального помещения, и в пивную нельзя было проникнуть из соседских домов, поэтому достаточно было держать под наблюдением улицу. Фритц Брандт принял меры на случай засад и кого-то нанял. Если приближались эсэсовцы, дозорный с помощью ключа издавал пронзительный свист. Тогда трансы задирали свои юбки, вскакивали на мусорный ящик, перемахивали через стену, карабкались на крышу сарая, а оттуда по крыше соседнего сарая было уже рукой подать до гарнизонного кладбища. Там стоял мавзолей, где могли спрятаться эти женщины в мужском обличье, которые ни за что на свете не взяли бы в руки оружие. Так выжили прекрасная Вера, хрупкая, как стеклянный цветок, или Рут, с блестящими каштановыми волосами, яркими губами и глазами-вишнями. Не будь этого отважного хозяина пивной, многие из них стали бы дымом на ветру Освенцима.
«А можно посмотреть, осталось ли что-нибудь от зала пивной?» — спросил я у Минны Малих. Старая мебель трактиров, флюиды из дыма тысяч сигарет, смешанного с запахом жаркого и пивной пены, всегда завораживали меня. Все это, да еще музыка, дребезжащая из старого граммофона, и создавало трактир. «Да, пивной зал ты можешь посмотреть, он еще здесь». Она нашла ключ и… В пивной не было электричества, только старый эмалированный светильник, клочья паутины свисали с потолка до самой стойки, перед которой валялась куча угольных брикетов. Пивная деградировала до угольного склада. Посреди зала валялся чурбак, вокруг него нащипанная лучина, однако старые бутылки и кружки аккуратно выстроились на полках за стойкой, даже граммофон все еще стоял на столе, и часы висели на стене. «Танцы запрещены» — табличка, вывешенная Фритцем Брандтом, чтобы сэкономить налог за музыку, все еще была на месте, так же как и табличка о запрете проституции: «Проституткам вход воспрещен». Фритц не очень ладил с орфографией.
Ниже было приписано: «согласно предписанию полиции». Девицам было ясно, что хозяин-то ничего не имеет против. Другая табличка запрещала «кламмерн», правильнее было бы «клаверъяс» — еврейскую карточную игру. Рядом с граммофоном с трубой стояла «башня голодных» — витрина, в которой выкладывалось все, от чего слюнки текли, соленья, копченья, и так далее, и тому подобное. Рекламный гипсовый пряник указывал, что эта пивная имела лицензию широкого профиля: здесь посетители могли полакомиться даже пряником. Я рассматривал развешенные картины и рекламы пива и восхищался: «Вся обстановка — настоящий неоренессанс, примерно 1890 год». «Угадал точно, мебель сделана в 1890 году».
Эта истинная берлинская трактирщица, понимавшая шутку и юмор, не дала заткнуть себе рот ни нацистам, ни товарищам. Минна Малих была урожденной Левинталь. И лишь потому, что ее муж, Альфред, так называемый ариец, хранил ей верность, она пережила годы нацизма.
Национал-социалистские чиновники, гестапо и полиция без конца придирались к нему и брюзжали: «Разведитесь Вы, наконец, с этой старой вонючей жидовкой, женитесь на арийской девушке». И у него хватило смелости сказать: «Знаете, это мое дело. Я перед алтарем поклялся жене в верности и сохраню ее». Истинный христианин и человек с характером.
До начала войны Малихи вместе обслуживали посетителей. После так называемой «хрустальной ночи» в 1938 году Минне было запрещено работать в пивной, и ей повезло, что ее муж пережил войну. Если бы он погиб, ее бы немедленно отправили в концлагерь. Вскоре после войны умер Фритц Брандт. Минна Малих до последнего ухаживала за ним, как могла. Во время войны ее посылали на принудительные работы, на грузовой железнодорожной станции она должна была таскать мешки с цементом, углем и огромные мешки с картофелем. Летом и зимой, днем и ночью. Особенно подлым и гнусным было то, что еврейским женщинам запрещалось надевать пальто во время работы, даже в сильный мороз.
Но Минна Малих выдержала, и в 1945 году они вместе с мужем купили эту пивную. Прошло немного времени, и старые завсегдатаи снова были здесь: люди из кино, радио и театра, гомосексуалисты, лесбиянки, трансвеститы и проститутки. Снова можно было танцевать под граммофон или пианолу. Но спокойствие от произвола властей было обманчивым и не могло продолжаться долго. Еще до того как было создано государство ГДР, начались новые мытарства. Однажды, когда в зале сидели обычные посетители, явился представитель окружного управления центрального района и объявил скрипучим голосом: «Если Вы не выставите всех шлюх, лесбиянок и гомиков мы отберем у Вас разрешение на торговлю и прикроем лавочку». Минна Малих, стоявшая у стойки, взорвалась: «И это Вы смеете говорить мне, жертве национал-социализма. Я думала, те времена прошли».
Хотя те времена и прошли, но новые господа имели собственные взгляды на нравы и обычаи. Сначала они лишили ее пенсии «жертвам фашизма», более четырехсот марок в месяц, а 26 февраля 1946 года отобрали разрешение на торговлю. Только в начале марта, после протеста и вмешательства русской комендатуры, Минне Малих сообщили, что распоряжение о закрытии отменено. Но экономическое управление, будучи этим весьма недовольно, вероятно, обработало русскую комендатуру, и в «Мулакскую щель» вновь прилетело письмо из окружного управления, датированное 23 марта 1946 года. С плохо скрываемым триумфом в нем сообщалось, что русская комендатура теперь подтвердила распоряжение о закрытии.
Лишь по чистой случайности это решение было позже отменено. Восточноберлинский Комитет антифашистского сопротивления пригласил на свое заседание брата Минны Малих. Доктор Макс Левинталь из Брюсселя был одним из создателей тамошнего сопротивления. Когда он заступился в магистрате за сестру, там испугались, что антифашистской репутации может быть нанесен ущерб. Минне опять дали разрешение на торговлю, правда, пенсию она получила только с момента отмены решения, а не за все прошедшее время, что было бы справедливо. К тому же, с нее не забыли взыскать пошлину за возобновление разрешения на торговлю.
Пару лет было тихо, но затем последовало указание из высокого сталинско-бюрократического кабинета. На заведение натравили народную полицию, и скоро был вынесен приговор: «Так как Вы, как показало полицейское расследование, больше не обладаете личной надежностью, которая необходима для управления предприятием общественного питания, возникла необходимость немедленно отозвать профессиональное разрешение» — было написано в письме от 10 октября 1951 года. Заканчивалось письмо презрительным замечанием, что поскольку профессиональное разрешение отбирается начальником полиции, никакие юридические меры не могут быть предприняты.
Что подразумевалось под «личной надежностью», было понятно: терпеть в своем заведении проституток, гомосексуалистов и лесбиянок являлось, в толковании государства социалистической единой партии, настолько несоциалистическим и безнравственным, что подобное поведение должно немедленно пресекаться: промедление опасно. За «Мулакской щелью» последовала еще тридцать одна пивная в районе Шпандау. Практически одним махом было покончено с культурой трактиров в квартале Шойненфиртель.
Магистрат убрал из квартала все трактиры и пивные, на этом успокоился и был доволен. Лишь сам дом 15 на Мулак-штрассе получил помилование на 10 лет.
Второй акт был менее милостив. «Для выполнения задач строительства Берлина необходим Ваш земельный участок, расположенный в зоне строительства Берлина», — лаконично сообщалось в письме от 24 октября 1961 года. На языке социалистических панельщиков «строительство» означало изувечить Шойненфиртель панельными строениями. Естественно, наготове были соответствующие параграфы, которые в декретном стиле объявляли конфискацию правомерной. Финансовый отдел совета Центрального района города сначала заявил «притязания» на дом, — а потом «сообщил» и сумму компенсации. На основании «Закона о компенсации от 25 апреля 1960 года, принятого для Большого Берлина» Малихам причиталось: семь тысяч семьсот марок. За дом, которому было почти двести лет, и который находился в безупречном состоянии.
Третьим актом этого представления явилось письмо, в котором Малихам сообщалось, что им надлежит открыть счет с сберкассе города Берлина, на который и будет переведена сумма компенсации. Даже этой смешной суммой Минна и Альфред Малихи не могли воспользоваться всей сразу — было разрешено снимать деньги лишь капельными дозами.