«Закройте эту дверь перед Вашими детьми», — ответил я несколько лет назад в чужой пустой квартире во время одной из экспертиз таможеннику, простому малому из Мекленбурга, который гордился своими двумя звездочками на погонах, когда он спросил меня, почему все рвутся на Запад. «Закройте эту дверь перед Вашими детьми и скажите, что открывать ее запрещается. Что произойдет? Ваши дети будут осаждать дверь, пытаться подсмотреть сквозь замочную скважину, а когда достаточно подрастут, сделают себе отмычку, чтобы ее открыть. Если бы они все увидели, тайна улетучилась бы, и они бы вернулись». Но функционеры — молодые и старые, которые за опущенными занавесками проносились мимо собственного народа в автомобилях «вольво» и в своем «гетто Вандлитц» давно уже жили, как на далекой звезде, — за такими и подобными фразами видели лишь мятеж, упрямство и контрреволюцию.
Фильм «Решение» имел огромный успех, и после премьеры завсегдатаи в полном сборе и соответствующем настроении, явились в бар «Бургфриден». И вдруг — тарахтенье, гудки, толкотня. Вся улица Шенхаузен-аллее запружена: трабанты двинулись в Западный Берлин на Курфюрстендамм.
Невероятное произошло, и посетители бара, ликуя и, будто сорвавшись с привязи, бросились обниматься. Наконец свободны! Я радовался за молодежь, однако не был склонен к бурному выражению радости и продолжал сидеть за своим столиком с чувством тихого счастья.
Я как раз набрал на вилку картофельный салат, когда группа радио-журналистов ворвалась в дверь, и один из репортеров сунул мне в нос микрофон, величиной с теннисный мяч: «Что Вы об этом думаете?» Я со страху так растерялся, что ответил вопросом на вопрос: «Вы имеете в виду эту массу автомобилей, которые едут на Запад?» — «Ну конечно!» — «Ну, сейчас они все поедут туда, посмотрят Курфюрстендамм, а к утру вернуться обратно».
Мне никогда не нужны были большие решения. Я никогда не ломал голову над вопросом своего существования. Все было естественно. «Я просто не могу быть другим», — знал я, даже когда мальчишки в школе дразнили меня «рыжей козой» и срывали заколки с волос.
Так же мало стремился я наряжаться. Я ношу тот же 50‑й размер одежды, что и прежде, у меня узкие плечи и статная попка, которая еще кое на что годится. Я предпочитаю светло-зеленые, небесно-голубые, темно-синие и черные платья. Я никогда не подкрашиваюсь, не крашу волосы, пусть другие и навешивают на себя броские украшения. Я такой, какой я есть. Чаще всего я ношу фартук и косынку и довольствуюсь ролью домашней прислуги.
Моя гордость — две юбки в народном стиле, которые подарили мне к 63-летию Беата и Сильвия, лесбиянская пара, которая вместе со мной управляется в музее. Последней вещью, которую я сам себе позволил, было темно-синее женское пальто на зиму. В середине семидесятых я отправился с отрезом ткани к дамскому портному в Копеник.
«Сегодня носят, в общем-то, только свободные вещи», — стал объяснять мне старый человечек, после того как я обрисовал ему свои старомодные представления о фасоне и развернул на столе кусок ткани. «Вы еще очень стройны для Вашего возраста, но большого бюста у Вас уже нет», — гнусавил он, вертясь вокруг меня с сантиметровой лентой. Я веселился про себя. «Мне подложить побольше ваты на груди?», — с пониманием спросил он. «Да, да, это не помешает».
Во время примерки я выражал пожелания: «Здесь могло бы быть еще туже». «Но тогда оно будет, как колокольчик». «Правильно, оно и должно сидеть колокольчиком». «Ладно, тогда я еще немного заберу в вытачки». Это пальто еще и сегодня занимает почетное место в моем гардеробе, и по важным случаям я достаю его из шкафа орехового дерева.
Трансвеститу всегда было опасно появляться на улице. Я рад, что во времена Третьего рейха я был еще совсем маленьким и судьба пощадила меня.
Уже во времена ГДР я не вписывался ни в какие рамки, да и сегодня для многих я фигура подозрительная — я всегда шел своей собственной дорогой, это была ходьба по узкому карнизу, где слева и справа часто зияли пропасти. Бесконечное стадо приспособленцев стремится укрыться за обстоятельствами, считает их иной раз неизбежными и определенными судьбой. Лучше не доверять таким сомнительным внушениям, они только играют на руку сильным мира сего, которые своим, порой недостойным, делишкам и триумфам хотели бы придать ауру неизбежности.
Конечно, не каждому дано жить по-своему, но с упорством и гражданской смелостью многого можно добиться. Только не от ограниченных тупиц.
Без своего участия я превратился в некоего идола среди гомосексуалистов и лесбиянок. Это как осенние солнечные лучи, в которых я греюсь. Приятно сознавать, что существует что-то, что немножко прибавляет сил другим людям.
Год назад я стоял у Бранденбургских ворот после демонстрации, направленной против насилия над гомосексуалистами и лесбиянками. Я был очень тронут, что меня просили выступить, и, прежде чем успел что-нибудь произнести, услышал бурную овацию. Я был радостно ошеломлен таким сердечным приемом; я не смел считать себя важной персоной.
Задрать нос? Этого я не умею. Все мы только люди, будь то скотница или королева. Давайте согласимся, что все мы одинаковы: немного мяса и костей, и ничего в этом нет особенного.
Я мечтаю, чтобы никого больше не интересовали вероисповедание, цвет кожи, мировоззрение, сексуальная ориентация, партбилет, деньги и общественное положение. Евреи и христиане, гетеро- и гомосексуалисты, черные и белые сидят за одним красивым круглым столом под деревьями и рассказывают друг другу старинные истории. И никто не чванится и не повторяет того, о чем бормотали в свое время за пивными столами. Никто больше не удивляется другим.
В начале семидесятых пятеро парней — кучей они смелые — кричали мне с другой стороны улицы, когда я рассматривал витрины магазина женской одежды: «Ты — гомик, свинья, таких как ты при Гитлере сжигали, а тебя бы утопить в море». Я не обращал внимания. Идиоты везде есть. А по сравнению с опасностью, которой я избежал до 1945 года, все нынешние притеснения вполне безобидны. Однако, нельзя допускать даже их зачатков.
Но у меня бывает много хорошего. В июле я позволил себе отпуск, второй раз в жизни. Друзья-гомосексуалисты пригласили меня в Гамбург. Я гулял по набережной, в какой-то забегаловке, рядом с проститутками, хлебал гороховый суп за две марки, шел дальше. Остановившись перед каким-то магазинчиком, я заметил, что пожилая супружеская пара с явным интересом смотрит на меня. По ним было видно, что они в согласии старились вместе. Женщина осторожно тронула меня за рукав, улыбнулась и сказала: «Мы видели Вас по телевизору. Вы не против, если мой муж сфотографирует нас здесь вдвоем?» «Нет, я ничего не имею против». Щелк. «Мы желаем Вам всего хорошего в Вашей жизни». Такие вещи трогают.
Чего бы еще я пожелал себе? Немногого. Я кругом счастливый человек. Раньше я думал, что может быть, опоздал родиться, и лучше бы мне жить на рубеже веков. Но нет: прусский милитаризм и для меня оставался бы только Капри, куда так многие стремились, чтобы спастись от военщины. И несмотря на все непонимания и нетерпимость, сегодня аутсайдерам живется привольнее, чем в кайзеровские времена.
* * *
Ни один человек не живет на свете напрасно, но мне не встретилась в жизни большая любовь. Я говорю это без грусти, потому что «всеобъемлющая» любовь, «пока смерть вас не разлучит», это безобразие. На заре человечества люди вместе жили, работали и получали свои удовольствия. Конечно, при этом были и страсти. Ведь любовь это часть жизни. Но рассматривать жизнь как часть любви — нет, так я никогда не считал. Каждый догадывается, пусть не зная точно, что может произойти с «большой любовью» после каких-нибудь трех лет жизни бок о бок в стесненных условиях панельного дома.
И я переживал страсти, больше двадцати лет был вместе с тремя мужчинами, иногда одновременно. Они помогали мне, давали советы, поддерживали в тяжелые времена, у нас были часы упоительного секса, но всепоглощающим чувством это не было. Принять другого человека каждой своей клеточкой — к такому я не готов, и, скорее всего, это было бы нездорово. Кроме того, я уже несвободен: если бы я сегодня получил новый вертиков, то пусть даже десяток услужливых мужчин толчется у меня на лестнице, я отправил бы их домой. «Ребята, приходите завтра, сегодня у меня нет времени, — крикнул бы я им, — потому что мне надо рассмотреть мое новое сокровище и найти ему подходящее местечко».
Во время моей первой любовной связи я думал: «Ах, это прекрасно! Пусть это продолжается всю жизнь». Но став старше, я думал уже по-другому. Неправильно привязывать себя, преследовать мужчину или женщину своей мечты. Человек изменяется, и при этом горизонты расширяются.
С моими мужчинами я переживал не только секс, это было что-то большее. Была ли это любовь? Во всяком случае, были нежность, симпатия, доверие.
Быть открытым, заниматься сексом втроем — я всегда воспринимал это, как обогащение. И никто не ревновал. «Я просто разрываюсь от ревности», — признался мне однажды Тутти. «Если ты будешь водить своего друга на поводке, это ничего не даст», — возразил я.
Если Йохен часто был моим советчиком, то Вернер и Герхард, две мои другие связи, которые продолжались больше двадцати лет, брали на себя роль утешителей.
Вернер обладал четко выраженной женской жилкой, часто появлялся в женской одежде. Когда я входил в его квартирку, где было расставлено множество безделушек и в клетке щебетала птичка, мне казалось, что это дом стареющей девицы.
Тем не менее, он был активной стороной в наших отношениях, ему нравилась моя женственная пассивность. «Знаешь, ты во всем, как девушка, но фигурка у тебя, как у симпатичного мальчишки», — льстил он мне. Я подлаживался к его желаниям: если он хотел видеть короткие брюки, пожалуйста, пусть будут короткие брюки, думал я. Это приводило, конечно, к смешным ситуациям, когда одна часть костюма не гармонировала с другой. Когда мы однажды бродили по Потсдаму, мальчишки крикнули нам вслед: «Смотри-ка, тетка в кожаных коротких брюках». На мне были туфли на высоких каблуках к «коротким черным».