Тут я понял: Вадим всем своим существом протестовал против увиденного сегодня.
— Ты понимаешь, — продолжал он, — я не знал, что...
Вадим говорил, а я стоял и обдумывал, что ему сказать.
— Понимаешь, Вадим, — начал я тихо, опустившись рядом с ним. — Твоя реакция на все это оправдана. Но возмущаться — этого мало. Нужно действовать.
— Я не готов сегодня к такой жизни, понимаешь! — упорно продолжал он. — А другим стать за несколько месяцев не могу. — Он снова уставился в окно и, немного помолчав, уже более спокойным тоном продолжал:
— Меня в суворовском в течение семи лет учили бальным танцам, правилам хорошего тона: в какую руку брать вилку, ножик, вытирать рот салфеткой, говорить на английском и французском языках, учили всему, но только не тому, как обращаться с пьяницами.
Да, разговор оказался, тяжелым. Но я решил наступать.
— Вот ты говоришь, суворовское, если хочешь знать, то я тебе завидую, да и не только я, а и все наши ребята. Ты получил прекрасное образование и воспитание и должен это ценить. Такие, как ты, ребята и должны работать в милиции. А быть тебе в милиции или нет — это другой вопрос. Только я тебе скажу одно: путь, по которому ты идешь, выбирай сам. Выбрал — не сворачивай. Чтобы не ошибиться, сверяй его по жизни, это самый надежный компас.
Мы еще немного помолчали. Вадим снова повернулся и, виновато опустив глаза, тихо попросил:
— Прошу тебя, Леша, никому не говори.
— Ну что ты, — радостно произнес я, понимая, что выиграл. — Вот моя рука, держи. — Не говоря больше ни слова, мы вышли из кинобудки. На улице уже выстроились курсанты, готовые отправиться на ужин.
После ужина мы увидели Степана. Он был в подавленном настроении.
Еще бы, из-за него никто не пошел в увольнение. А многим хотелось попасть в город. Ну что поделаешь, все это хорошо понимали и никто не пытался упрекнуть в чем-то Степана.
Глава седьмая
Прошло уже два месяца, как мы начали учиться. Преступника мы изучали только по учебникам, да целыми днями слушали лекции о нем. Преподаватели рассказывали нам об ухищрениях и повадках правонарушителей, тут же приводя примеры из своей практики. И нам не терпелось самим лицом к лицу встретиться с загадочной личностью — преступником.
За последние дни нас усиленно натаскивали по самбо, предупреждая, что скоро выйдем на самостоятельное патрулирование в город.
И вот этот день наступил. Пятого ноября после лекций начальник курса объявил:
— Товарищи курсанты, с сегодняшнего дня мы все переходим на казарменное положение и являемся резервом дежурного по городу. Сегодня на патрулирование пойдут все взводы нашего курса.
— Ура! — закричали ребята.
— Это что еще такое?! Отставить! — прозвучал строгий голос Мирного. И, сделав паузу, он продолжал:
— Патрулировать будете по четыре человека. Вот так, товарищи курсанты. А сейчас: разойдись! — подал он команду.
Через минуту-другую машины, урча, выезжали из ворот, развозя нас по отделениям.
Было около пяти часов вечера. В отделении милиции, куда только что прибыл наш взвод, стояла удивительная тишина. По двору размеренно прохаживался постовой. Успокаивающе журчала вода в арыке; посреди двора цвели розы, кажется все так и должно быть. В этот момент отделение милиции ничем не отличалось от любого городского учреждения. Время от времени в дверях кабинетов, которые были расположены замкнутым двориком, появлялись люди в штатском и реже в форме. Они выходили с бумагами в руках и, не отрываясь от их чтения, тут же исчезали в других дверях.
Вот в такой момент и пришел наш пятый взвод на первое свое патрулирование. Увидев нас, сидевший за стойкой дежурного лысоватый майор широко улыбнулся и крикнул кому-то в глубь двора:
— Подмога пришла, принимай курсантов.
В дежурку вошел старший лейтенант. Это, видимо, ему были адресованы слова в отношении подмоги.
Он нас вывел во двор, где уже в две шеренги, дожидаясь инструктажа перед выходом в город на дежурство, стояли работники милиции. Увидев нас, они слегка оживились, перекинулись с нами приветствиями. А затем замерли по команде «смирно», приветствуя подошедшего к строю пожилого подполковника.
— Вольно, вольно, — произнес он спокойным, слегка уставшим голосом. — Ну, ребятки, и вы тут. Хорошо-о-о, — протянул он, — значит, будем воевать сегодня вместе. В общем, распределяйте, — кивнул он старшему лейтенанту. — Двух курсантов и двух наших на участок.
Старший лейтенант выкрикивал фамилии. Работники милиции и курсанты выходили из строя и, пожав друг другу руки, шли на задание.
— А вы четверо, — и старший лейтенант остановился против меня, Вадима, Толика и Степана, — пойдете патрулировать самостоятельно. Наших работников больше нет.
Нам немного стало обидно. Каждому хотелось пойти патрулировать с опытным работником, посмотреть, как нужно действовать при задержании преступника.
Увидев наши кислые лица, старший лейтенант произнес:
— Ничего, ребята, носы не вешать. Мы вам такой участок дадим, что только ходи да прогуливайся.
«Тоже мне, обрадовал, — подумал я. — Мы не за этим пришли сюда, чтобы прогуливаться».
А старший лейтенант тем временем продолжал:
— В вашем распоряжении улица Шота Руставели, от угла улицы Богдана Хмельницкого и до самого Текстильного комбината. Улица прямая, как линейка, освещение хорошее, так что, я думаю, справитесь сами. Участковый что-то не пришел, видимо, приболел, — как бы размышлял он вслух. — Хулиганы там встречаются, а серьезных преступлений — этого нет. Ну, идите, ребятки. Только уговор — всех подряд в отделение не водите, по возможности разбирайтесь на месте. А то я знаю вашего брата, — весело улыбнулся он, — вам только доверь, так вы приведете сюда каждого, кто попытается плюнуть на тротуар...
Напутствуемые старшим лейтенантом, мы вошли в дежурку.
Майор, мурлыча какую-то песенку, решал задачку.
— Он это у нас любит, — пояснил старший лейтенант. — Восемнадцать лет тому назад, до службы в милиции, был учителем. Сюда пришел по общественному призыву, но и по сегодняшний день задачки решает. И когда он этим занят, значит, в городе жизнь идет своим чередом.
— Ну, будет, будет, — улыбнулся майор. — Тебя хлебом не корми, только дай поговорить о моих задачках...
На город опускались сумерки. То там, то здесь вспыхивали лампочки, зажигались неоновые светильники. Редкие прохожие спешили домой, громыхали полупустые трамваи.
— Кому положено, те уже дома, — как бы угадывая мою мысль произнес Степан. — А у нас сейчас на флоте вечерние склянки отбивают, — задумчиво продолжал он, всматриваясь в вечернее небо.
— Мать сейчас корову доит, Ленька стоит около нее с кружкой — ждет парного молока, — в тон Степану тихо сказал Толик.
Вадим шел молча. Трудно сказать, о чем он думал. Уличные фонари отсвечивали на стеклах его очков, за которыми были скрыты умные и всегда по-детски чистые глаза.
Отец у него погиб на фронте, а матери Вадим не помнит. До суворовского он жил у тетки в Ташкенте, куда его привез отец перед уходом на фронт в сорок третьем.
Так и шли мы, размышляя каждый о своем. Улица, действительно, была прямая, лишь в одном месте преградила нам дорогу куча битого кирпича. Здесь шло строительство нескольких многоэтажных домов, а затем опять ровная лента тротуара.
— Ребята, там что-то неладное, — вдруг сказал Вадим, показывая на толпу возле автобуса.
Мы ускорили шаг и, подойдя поближе, увидели пьяного мужчину, преградившего путь автобусу.
Степка подошел и аккуратно взял мужика за одну руку, а я — за другую.
— Чего ты, дяденька, так наклюкался? И не стыдно тебе? — спросил его Толик.
— Хи, хи, — усмехнулся пьяный.
— Надо отправить его в вытрезвитель, — предложил я.
— Правильно, — согласился Степан, — только до вытрезвителя далеко, давайте лучше отведем в отделение.
Остановив попутную грузовую машину, я и Вадим погрузили пьяного и поехали в отделение, а Степан с Толиком остались патрулировать.
В отделении около стойки дежурного стояла всхлипывающая женщина, ее успокаивала пухленькая девочка лет двенадцати-тринадцати.
— Не плачь, мама, может быть, он к Кольке в старый город уехал, — говорила она.
— Да нет же, я туда уже звонила. Он у них три дня не был, — и она опять заплакала.
— Мамаша, подойдите к детскому инспектору, — подойдя к женщине, проговорил дежурный. Лицо его в этот момент было строгим; от добродушия, которое я видел несколько часов тому назад, не осталось и следа.
Дождавшись машину из вытрезвителя, сдав документы и пьяного, мы отправились к ребятам.
Степан с Толиком, пока мы были в отделении, уже дважды подходили к назначенному месту.
На участке было все спокойно, если не считать, что в одном доме пришлось вызывать скорую помощь для роженицы.
Патрулировать молча было скучновато, и мы перешли к излюбленной нашей теме о Степкином карманнике. Как только об этом напомнил Толик, Степан сразу же взорвался:
— Дался вам этот карманник...
А Толик, как бы не замечая Степкиной раздражительности, продолжал нараспев:
— Вечерами карманник выпивал за здоровье Степана.
— Еще бы, — подтрунивал я, — ведь Степка помог ему схватить куш в пять рублей.
Теперь над этой историей уже можно было шутить. Того самого мужичишку, которого два месяца тому назад Степан «спас», несколько дней тому назад задержали в автобусе курсанты-старшекурсники и передали в уголовный розыск.
— Хватит, хватит, ребята, — до слез смеясь, произнес Толик. — Карманник стал уже подсудимым, да и Степка за это время... — Вдруг голос Толика оборвался. Мы отчетливо услышали топот и тревожный крик:
— По-мо-ги-те! По-мо-ги-те! — кричал срывающийся на фальцет мужской голос.
Не раздумывая, как по команде, кинулись вперед на голос кричавшего. Впервые я бежал к человеку, взывающему о помощи откуда-то из темноты. Бежал, а сердце трепетало: «Вот оно то, ради чего ты рабочую спецовку сменил на милицейский мундир. Ты нужен человеку, как никогда нужен, быстрей, быстрей, ты можешь не поспеть...»