Стук.
Я слышу тихий стук: телефон наткнулся на что-то твердое, мешающее ему проскользнуть во внутренний карманчик. На бегу раздраженно сую туда руку и шарю вслепую, проклиная вечный бардак в своей сумке. Что там могло заваляться – старая ручка? Забытый тюбик аспирина? Пилюльница? Еще какая-нибудь бесполезная мелочь, которую давным-давно следовало выкинуть на помойку?
Стук.
На сей раз еще более четкий. Мне чудится, что молния ударила в аэропорт Трюдо, терминал А, 3-я зона, 2-й этаж, правый эскалатор. Тот, на котором я стою, оцепенев, как жертва электрического разряда.
Правда, не испепеленная на месте.
Мои пальцы, шарившие в сумке, смыкаются на маленьком камешке. Сером и гладком.
Камешек…
Камень времени…
Мой камень времени.
Тот самый, который я недавно швырнула в реку Святого Лаврентия.
152019
Оливье рассматривает предметы, лежащие на пассажирском сиденье. Он уже жалеет, что вынес их из дома. Сначала хотел оставить в спальне – разложить на кровати, а потом убрать в ящик комода точно в том порядке, в каком их уложила хозяйка. Но не справился с искушением – оставил все для себя, чтобы разглядывать снова и снова, чтобы понять… Времени у него полно – долгие часы. Натали сейчас в Канаде, их самолет еще даже не вылетел оттуда.
Оливье бросает взгляд на улицу и в который раз рассматривает наивные, детские сокровища. И все трудней бороться с простым желанием собрать все в кучу, сделать три шага и швырнуть это поганое барахло в помойку. Вон в тот мусорный бак на другой стороне улицы. Не сортировать, выбросить все без разбора – и пластмассу, и картон, и бумагу.
Натали вернется из Квебека, выдвинет ящик, увидит, что он пуст, и поймет. Ну что она сможет сказать? Да ничего… Ровным счетом ничего, поскольку эти предметы уже не существуют! И ей останется одно – констатировать, что все кончено, кончено раз и навсегда, что прошлого не вернуть.
Да, это наилучший выход.
Положить конец ее наваждению.
Оливье опять быстро смотрит в зеркало заднего вида, словно чувствует себя беглым преступником. Но в чем он виноват, господи боже ты мой, в чем?! Почему он не смеет избавиться от этого проклятого мусора? Сжав кулак, Оливье яростно колотит по приборной доске своей «кангу». Он должен, просто обязан выбросить все чохом, не пытаясь понять, какую ценность представляет собой тот или иной предмет, если не хочет сойти с ума.
Сойти с ума и выть от боли.
Почему? Почему эти жалкие сувениры – кинопрограмма, бумажная салфетка, разорванный конверт – стали сокровищами для его жены? Какая тайна скрывается за каждым из предметов? Какой взрыв смеха? Какая ласка? Какое обещание?
Нет, самое лучшее – сжечь все это дотла.
А может, Натали и вовсе ничего не заметит? Может, она уже много лет не открывала этот ящик? Может, даже не помнит обо всех этих пустяках? Может, они давно потеряли для нее ценность и она держит их в ящике просто по небрежности, как иногда хранят старую одежду, выщербленную посуду, перегоревшие лампочки, использованные батарейки? И избавиться от всего этого – просто-напросто сделать уборку.
Чтобы спасти свой брак? Да нет, об этом и думать смешно, их браку ничто не грозит, теперь больше не грозит. И Оливье хочет убедить себя в этом. Однако он не в силах помешать мозгу, работающему на холостом ходу, как мотор припаркованной машины. Ему не дает покоя программка, Кино под звездным небом – сентябрь-1999; он уже выучил ее наизусть, как запомнил и ласточку – рисунок на салфетке Air France. Он долго разглядывает первую строчку, написанную на белом конверте, смятом, разорванном и склеенном заново. Почерк тот же, что и на салфетке.
Вот все, что мне удалось найти.
Лора очень хорошенькая.
Вы тоже.
Оливье вытряхивает содержимое конверта на пассажирское кресло, где лежит все остальное. Фотографии, удостоверения личности, банковские карты.
Взгляд Оливье задерживается на снимках. Сначала на первом: это школьная фотография, сделанная в год поступления Лоры в подготовительный класс, ей шесть лет. Она уже тогда была серьезной и прилежной девочкой. Одна только мысль о том, что кто-то другой мог разглядывать фото его дочери, писать на конверте ее имя, говорить о ней с его женой, пробуждает в Оливье жажду убийства.
Он заставляет себя успокоиться и взглянуть на другие снимки – четыре штуки, сделанные в «моментальном фото». На первом его жена состроила гримасу, на втором высунула язык, а вот на этом скосила глаза и только на последнем наконец выглядит серьезной. Натали во всех ее ипостасях! Там ей чуть больше тридцати лет. Красивая… почти такая же красивая, как сейчас. Оливье не может сдержать слезы. Слезы, которым он никогда не давал воли в присутствии жены.
Он поспешно просматривает остальное содержимое конверта: карточки сотрудника Air France, «Интермарше», автостоянки в Руасси, социального обеспечения, избирательную, удостоверение личности. Водительские права, паспорт. Все это принадлежит Натали.
Оливье, конечно, все понял. Ему вспоминается, как Натали потеряла свою сумочку перед возвращением из Монреаля, двадцать лет назад. Монреаль, уже тогда… Она ее не нашла, пришлось восстанавливать все документы. Жуткая процедура. Натали вернулась с того рейса какой-то… потрясенной, и он помнил, как был удивлен: переживать из-за такой потери совсем не в ее характере. Он еще тогда подумал, что все к лучшему, будет ей урок, она такая рассеянная, рано или поздно это должно было случиться. Мягко попенял Натали, посоветовав ей быть менее безалаберной…
Каким же он был дураком!
Натали нашла эти документы. Спрятала их. И ни слова ему не сказала.
Оливье колеблется. Ему безумно хочется скомкать и выбросить белый конверт, но нет, он с удивлением обнаруживает, что ему нравится страдать, нравится читать и перечитывать эти пять строчек, написанные гипнотизирующим его незнакомым почерком.
Вот все, что мне удалось найти.
Лора очень хорошенькая.
Вы тоже.
Не пытайтесь со мной увидеться, прошу вас.
Ваш неприкаянный гитарист, который продолжает свою одиссею.
Как ни странно, многократное перечитывание в конце концов успокаивает Оливье. Гнев остыл. Но не прошла холодная решимость: он должен довести дело до конца.
Оливье смотрит на бортовые часы – 16:00 – и быстро подсчитывает в уме, он давно научился безошибочно определять время в разных часовых поясах. В Квебеке сейчас десять утра, значит, самолет Натали взлетит через тридцать минут и приземлится здесь через шесть часов.
Бросив последний взгляд на предметы, лежащие на соседнем сиденье, на эти запретные, проклятые сокровища, похищенные им, он выжимает ручной тормоз и поворачивает руль.
Время терпит.
Он просто должен приехать в Порт-Жуа до возвращения Натали.
162019
Мне кажется, что сегодняшний инструктаж Сестры Эмманюэль длится заметно дольше обычного. А шуточки Жан-Макса совсем не смешны. Я слушаю, машинально записываю, не вникая в смысл, с чисто профессиональным усердием. Количество пассажиров, длительность полета, особые рекомендации, пара инвалидов, ребенок-эпилептик с риском приступа на борту. Несколько стюардесс, отсев в уголок, болтают о своем. Но только не я. Я села подальше от Шарлотты, от Жорж-Поля… и от Флоранс тоже.
Я ни слова не сказала ей о камне времени, найденном в сумке, камне, выброшенном в реку с моста Жака Картье. Фло и без того считает меня ненормальной, и я заранее знаю, как она объяснит это чудо – скорее снисходительно, чем успокаивающе.
«Окей, Нати, окей, этот камешек просто похож на тот, даже очень похож, если ты так настаиваешь, ну прямо точная копия, я согласна! Но в магазине канадских сувениров таких камней времени была полная корзинка, и уж поверь, что их не собирал на берегу реки поутру какой-нибудь инуитский шаман. Такие амулеты обтачивают целыми кучами на заводах Виннипега или Эдмонтона».
Ладно, Фло, ты права, я вовсе не такая наивная дурочка, как ты думаешь. Но тогда скажи, КТО подложил в мою сумку этот – похожий – камешек? И КАК ДОЛГО он там лежит? Несколько минут? Или несколько недель?
Наконец Сестра Эмманюэль желает нам удачного рейса и мы расходимся.
Большинство моих коллег идут покурить или размять ноги перед долгим шестичасовым полетом. Жан-Макс и Шарлотта направляются в магазины duty free. Никто больше не поднимает вопрос о взыскании нашему командиру, по крайней мере в моем присутствии, но слух об этом не замедлит распространиться.
Я отхожу от них как можно дальше. Побыть одной, перестать трястись всем телом и позвонить Илиану, не думать ни о чем, просто взять и набрать его номер.
Останавливаюсь перед пустой стойкой посадки, за стеклянной стеной видны замершие самолеты. Потом медленно вынимаю мобильник и смотрю на его розовый корпус с черной ласточкой, безуспешно стараясь отогнать мысль о камешке, снова оказавшемся в сумке. Бросая его в реку Святого Лаврентия, я хотела защититься от колдовства, избавить себя хотя бы от этой безумной мысли, а главное, от веры в бредовую инуитскую легенду о времени, которое перестает течь вместе с рекой, образуя некую заводь между расколотым настоящим и прошлым, коварно проникающим вместе с капельками в мою бедную голову.
Проклятье! Камень по-прежнему лежит в сумке. А с ним – простое и такое понятное объяснение всего этого кошмарного хода событий. Досточно всего лишь поверить в его магические свойства!
Прислоняюсь лбом к стеклу, стараясь подавить эти мысли или хотя бы охладить воспаленный мозг. Ни один самолет не взлетает, даже не выруливает на взлетную полосу. Все кажется застывшим навсегда. Аэропорт, как и вокзал или морской порт, не место отбытия или прибытия, а зал ожидания.
Не отходя от стеклянной стены, по-прежнему упираясь в нее лбом, подношу к уху телефон.