Зато изменилось почти все остальное.
Никакая реклама уже не заслоняет вид на Тихий океан. Трехэтажное зданьице в глубине тупика, теперь заасфальтированного, сияет свежевыкрашенным розовым кирпичным фасадом. И только фастфуд на колесах в начале дорожки, ведущей к офисам, стоит на прежнем месте. Белые пластиковые столы и стулья, такие легкие, что грозят вспорхнуть и закружиться в воздухе при малейшем порыве ветра, тоже никуда не делись. А вот и Улисс, ждет меня под зонтиком Pepsi. Мне чудится, что я рассталась с ним только вчера, настолько отчетливы все мои воспоминания. Подхожу ближе.
И, как в игре «Найдите семь отличий», первые три сразу бросаются в глаза.
Улисс постарел. Улисс растолстел. И Улисс явно не разбогател.
На нем заношенная гавайская рубашка в зелено-розовых тонах с поникшими пальмами и увядшим гибискусом. Он тычет пальцем в соседний стул:
– Садись!
Теперь ни в его глазах, ни в его голосе уже нет былой мягкости.
Я усаживаюсь, стараясь не порвать чулки о щербатый пластиковый стул, одергиваю форменную юбку, развязываю красную косынку и пытаюсь улыбнуться, поглядывая на стоящую перед Улиссом литровую кружку пива Stone IPA.
Перед тем как заговорить, он сразу вливает в себя половину.
– Помнишь? Уходя от меня двадцать лет назад, ты обещала брату Лоренцо, что он разбогатеет. Станет кардиналом, даже папой римским. Папой поп-музыки. Ты здорово ошиблась, как видишь…
Я смотрю на ряд почтовых ящиков у двери здания за спиной Улисса. Теперь от двух десятков табличек с именами мелких независимых продюсеров осталась одна – Molly Music.
– Я, как и все другие, дал себя сожрать, – поясняет Улисс. – Теперь @-TAC Prod не что иное, как микрофилиал крупной рыбы, мэйджора, как нынче выражаются. Мне всего лишь позволяют выжить, я им почти ничего не стою, да и прибыли больше совсем не приношу. Нас тут таких пара десятков в их треклятом офисе, который они намерены еще уменьшить, чтобы расширить зал для фитнеса… И большинство молодых идиотов, которые не слушают ничего, кроме рэпа, проголосовали за это! Так что теперь, как видишь, у меня даже прежнего жалкого офиса нет, чтобы тебя принять. Но я не жалуюсь, нет! Так даже лучше, чем двадцать лет назад. Здесь и кондишен имеется, и бургеры «Калифорния» такие же обалденные. Что тебе заказать?
Я не отвечаю.
Вспоминаю, что в 1999 году Улисс впервые обратился ко мне на «ты». Мне не без труда удалось ответить ему тем же.
Он продолжает разглагольствовать:
– Нет, Натали, я не жалуюсь, даже если ты промахнулась со своими пророчествами. Я живу своей страстью к музыке, своими скромными успехами, скромными открытиями, общаюсь с моими старыми лабухами, такими же неудачниками, как я сам, которых продвигаю по мере сил. Главное, я не продал душу дьяволу. Что, впрочем, не помешало мне постареть… И гораздо сильнее тебя, Натали! Ты ухитрилась остаться такой же красоткой, как двадцать лет назад.
Его слова приводят меня в замешательство, я машинально накручиваю на палец длинную прядь – единственный седой проблеск в моих черных волосах.
Улисс залпом допивает пиво.
– Это твой волшебный камешек тебе помогает? Помнишь, был у тебя такой? Ты его сохранила? Он все еще при тебе?
Улисс застает меня врасплох. Я вспоминаю, как обменяла камень на белую гальку из моего сада, а тот, настоящий, оставила у подножия кирпичной стенки на берегу Сены.
– Да… То есть нет… он… он у меня дома.
– Оберегает домашний очаг? Что ж, ты права. Невозможно защитить все на свете. Тебя. Твою семью. Твоего любовника… Вернее, твоего бывшего любовника. Как видишь, мои предсказания сбылись, а брат Лоренцо тебя предупреждал. Единственный выход из невозможной любви – трагедия.
Мне не нравится скрытый намек Улисса. Несчастье, постигшее Илиана, не имеет никакого отношения к нашей истории любви! Его сбила машина, это просто несчастный случай. И я спрашиваю – кажется, чересчур резко:
– Так что ты хотел мне сказать?
Он не отвечает, сохранил эту поганую привычку. Его взгляд стал колючим, как будто вместе с иллюзиями Улисс растерял и юмор, и свои квебекские прибаутки.
Он машет человеку за прилавком фастфуда, стоящему у гриля, который дымит не хуже выхлопных труб автомобилей, заполонивших бульвар Сансет. Не знаю, что он заказывает – еще несколько литров Stone IPA? Или пару-тройку бургеров «Калифорния»?
Двое каких-то типов в галстуках лавируют между пластиковыми стульями, пробираясь к двери здания Molly Prod. Они вежливо кланяются Улиссу, который едва заметно кивает в ответ. Контраст между этими золотыми мальчиками музыкальной индустрии и опустившимся Улиссом очевиден. Официант приносит нам две литровые кружки светлого пива и три гамбургера.
Одну кружку и тарелку Улисс подталкивает ко мне. Его глаза утратили прежний блеск, и он больше не похож на благосклонного Будду. Скорее на какого-нибудь кардинала-заговорщика. Или на аятоллу?
Он вливает в себя полкружки пива, потом пристально смотрит мне в глаза и спрашивает:
– Ты была в больнице у Илиана?
Я избегаю его взгляда, притворяясь, будто меня интересуют молодые люди в галстуках, заходящие в здание.
– Нет, я… я не успела… Но там… там есть кое-кто… надежный человек, который его навестит… Который будет ухаживать за ним.
Улисс не настаивает, но всем своим видом выражает осуждение того, что считает моим легкомысленным, если не равнодушным, отношением к судьбе Илиана. Молчит, погрузившись в свои мысли. Наверно, тоже мечется между двумя этими событиями, разделенными двадцатью годами… Я отставляю пиво и тарелку, придвигаюсь к нему:
– Расскажи мне, Улисс. Ты ведь все эти годы общался с Илианом. Расскажи, как он жил.
Улисс заглатывает разом три четверти бургера, неторопливо запивает его, потом, осушив кружку, вытирает смесь пива, жирного бекона и гуакамоле в уголках рта и смотрит в свою почти пустую тарелку, словно в зеркало.
– Все это можно выразить одной фразой, Натали. Или даже в двух словах: утраченные иллюзии. Илиан долго цеплялся за свою мечту – сперва здесь, в Америке, потом в Испании, потом во Франции. Мечту жить своей музыкой. И кем же он кончил? Продавцом дисков других музыкантов.
Илиан… продавец в отделе универмага, с 10:00 до 19:00, в коротеньком форменном черно-желтом жилете…
Нет, только не это… Только не он…
Улисс уже говорил мне об этом по телефону, и все же я с трудом сдерживаю слезы. Он смотрит на меня холодно, без всякого сочувствия, словно ни секунды не верит в мое горе. Улисс раздобрел настолько же, насколько очерствело его сердце. Всхлипнув, я задаю новый вопрос:
– Скажи, у него все-таки был талант? Я ведь не разбираюсь в музыке… Но он… он так хорошо играл!
Продюсер улыбается. И я впервые улавливаю в его глазах добродушную снисходительность, с какой отец может смотреть на глупенькую дочку, натворившую невесть что.
– Да, он хорошо играл, Натали. У него были способности, у этого мечтателя в кепке. Я бы даже сказал, несомненные способности. Но, черт возьми, если я и усвоил кое-что за все эти годы общения с исполнителями, то вот оно: одного таланта мало! Запомни, красавица моя: почти все люди обладают какими-то способностями, в каждой деревне на нашей планете ты найдешь подлинных виртуозов игры на аккордеоне, маракасах или банджо.
– А что же еще требуется от музыканта? Трудолюбие?
Я знаю, что Илиан работал куда усерднее других, он готов был делать все, лишь бы добиться успеха.
– Нет, Натали, – отвечает Улисс с коротким жестким смешком. – Талант и труд… люди веруют в сию магическую формулу. Но этого недостаточно. Посмотри на меня: я влюблен в музыку, у меня есть чутье, я готов был работать день и ночь – а результат налицо. – Он почти стыдливо похлопывает по своему огромному брюху. – Видела бы ты, сколько парней играли как боги, были готовы продать душу дьяволу за возможность выступить и… ничего не достигли! Чтобы преуспеть в этой профессии, необходимо одно главное качество – вера в себя. Нужно страдать манией величия, если тебе так будет понятнее. Все артисты, сделавшие удачную карьеру, убеждены в своей гениальности. Все – без исключения! Настоящие гении никогда не призна́ются в своем таланте, они будут заговаривать вам зубы болтовней о случайной удаче, изображать эдаких скромников, хотя твердо знают, что господь дал им талант, и не желают сообщать об этом всяким посредственностям, которые рвут жилы ради успеха. Поверь мне, они глубоко убеждены в собственной гениальности. А Илиан – нет, Илиан искренне считал себя середнячком, Илиан готов был извиняться за свои жалкие способности… Хотеть жить своим талантом – надо же быть таким идиотом! Илиан был мечтателем, а не борцом. Уж кому это знать, как не тебе…
– Почему… почему ты так думаешь?
Улисс не отвечает. Он передвигает свой стул в убежавшую тень зонтика, чтобы спастись от солнца. Другие служащие возвращаются в офисы, унося с собой картонные стаканчики с кофе, здороваясь с сидящими клиентами и особенно почтительно – с Улиссом, который величаво, с царственным видом кивает в ответ. Улисс походит на динозавра, затерявшегося в мире современной музыки, возможно, циничного, но в глубине души такого же наивного идеалиста, как Илиан. Он набрасывается на второй гамбургер, жует и продолжает говорить:
– Есть один вопрос, который ты еще не задала, Натали. А может, не хочешь касаться этой темы?
Мое сердце начинает бешено стучать.
Да, Улисс, этот вопрос я тебе не задам. А если задам, то не сегодня. Мне не нужны твои наставления. Я не желаю слушать поучения жирного продюсера-неудачника.
Всеми силами стараясь перевести разговор на другую тему, я отвечаю слишком быстро. И слишком громко.
– Мне не нравится, как ты о нем говоришь. Так, словно его уже нет.
Улисс делает последний глоток, какое-то мгновение пристально смотрит мне в глаза и… взрывается:
– Эй, ты, кажется, решила поменяться со мной ролями? Да забудь хоть на миг свое проклятое прошлое! Ты понимаешь, что происходит? Я уже две ночи не сплю. Илиан обречен! Я каждую минуту жду, что мне позвонят и объявят: «Все кончено».