Фло с ужасом смотрит на ножи в кожаных чехлах, свисающие с поясов бандитов. А я обвожу взглядом опрокинутые шкафчики, разбитые гитары с порванными струнами, стопку сомбреро, таких драных, словно их глодала целая армия крыс, дырявую простыню, похожую на одеяние призрака, выпотрошенные подушки и распоротый по всей длине тюфяк, на котором мы обе сидим.
Когда же я устану мечтать…
Наконец Робусто выключает мобильник. Оглядывает нас по очереди и, явно следуя полученным указаниям, подходит ко мне, не выпуская из зубов огрызок сигары, с угрюмым, брезгливым видом мусорщика, которому предстоит разобраться с отбросами, хватается за ворот моей блузки и одним рывком раздирает ее, обнажив грудь. Но его взгляд устремлен не на мой бюстгальтер – он смотрит на ласточку, вытатуированную у меня на плече, и улыбается, если можно так назвать его кривую ухмылку.
Фло трясется так, словно ее запихнули в морозильную камеру. Я знаю, о чем она думает. Мы наткнулись на наркодилеров. Мы помешали им заниматься их гнусными делишками. И сейчас они нас убьют. А перед этим, конечно же, изнасилуют. Успею ли я сказать тебе правду, Фло? Мы вовсе не наткнулись на них, они следили за нами. Нет, не за нами, а за мной, и ты тут совершенно ни при чем, бедная моя Фло. Им нужна именно я. Мисс Ласточка.
Зачем? О, вовсе не для того, чтобы заставить говорить, ведь они заклеили нам рты.
Значит, чтобы заставить меня молчать?
– Я уверен, это она, – подтверждает Робусто. – Но нам придется заняться обеими.
Леденец сует в рот очередную конфетку.
– Надеюсь, тариф будет двойной?
Робусто пожимает плечами:
– Можешь перед этим поразвлечься с ними, если считаешь, что тебе мало посулили.
Леденец едва не давится.
– Как знаешь. Тогда я возьму эту пухлявую блондинку, уж больно аппетитная!
Однако он медлит и с сожалением поглядывает на мою обнаженную грудь. Потом все же поворачивается к Фло, зловеще поигрывая своим зачехленным ножом. Фло находит в себе силы ответить ему презрительным взглядом. Представляю, какими ругательствами она осыпала бы их обоих, если бы ей дали открыть рот. Думаю, самым ужасным для нее было бы умереть молча. Леденец проделывает какие-то странные телодвижения. Я догадываюсь, что он пытается спустить штаны, которые никак не слезают с его жирной задницы. В кармане штанов побренькивает жестянка с леденцами, и этот звук добавляет к сцене последнюю мрачную ноту. Я не сразу понимаю, что бренчанию ментоловых леденцов сопутствует другой звук.
Кто-то стучит в окошко!
Миг спустя в нем появляется лицо с носом, расплющенным о стекло, и вытаращенными глазами, которые пытаются рассмотреть, что происходит внутри. Робусто проворно встает между окном и нами, но я все же успеваю узнать человека.
Вот уж кого не ожидала здесь увидеть!
Это командир Жан-Макс Баллен.
Робусто выходит из машины, протиснувшись в едва приоткрытую дверцу, и сразу захлопывает ее за собой. Я слышу обрывки разговора – вернее, грубый голос бандита:
– Вам чего? Это частное владение. Нет, я никого не видел. Убирайтесь отсюда!
Это продолжается каких-нибудь тридцать секунд. Когда Робусто возвращается в фургон, я замечаю, что его нож уже вынут из чехла, и от ужаса у меня перехватывает горло. Давлюсь горькой слюной. Увидев в окошке лицо Жан-Макса, я подумала, что он их сообщник, но по разъяренному взгляду Робусто понимаю, что тот никогда прежде не видел командира Баллена. Тогда почему так испугался?
И что здесь делает Жан-Макс?
Робусто наклоняется, хватает мою сумку, вытряхивает ее содержимое на тюфяк и включает мой мобильник. Ну понятно: хочет проверить, с кем я говорила и кому писала в последнее время. Я не пользовалась телефоном с тех пор, как звонила Оливье и Марго. Убедившись в этом, бандит бросает его на пол и поворачивается к Фло. Она носит телефон в переднем кармане брюк. Бандит тут же замечает прямоугольный выступ и уверенным взмахом ножа рассекает ткань. Нога Фло заливается кровью по всей длине разреза. Она дергается и издает приглушенный вопль. Телефон выпадает из свисающего кармана на тюфяк, Робусто подхватывает его и через несколько секунд поворачивает к нам экраном. И тут мне все становится ясно.
На экране эсэмэска, адресованная Жан-Максу.
Но не текст, а только снимок фрески La Soldadera.
Фло успела предупредить Жан-Макса! Я не понимаю, каким образом Фло, связанная, с заклеенным ртом, ухитрилась это сделать и как командиру удалось так быстро оказаться здесь. Но все бесполезно: он нас не увидел и не подозревает, что мы в фургоне. Он попросту вспугнул какого-то местного хулигана и… отчалил.
Нога Фло залита кровью. Она дрожит, но пытается дышать ровно и держать себя в руках, хотя в глазах стоит ужас. Увы, кровь ничуть не охладила пыл любителя мятных леденцов. Он уже спустил штаны до щиколоток, обнажив жирные ноги и желтые трусы с логотипом Club Amеrica. Робусто презрительно оглядывает кореша:
– Опоздал, некогда развлекаться, копы вот-вот нагрянут. Кончаем девок и сваливаем!
Леденец даже не пытается спорить. Он рывками подтягивает брюки, и позвякивание конфеток в коробочке, вероятно, будет последней музыкой в моей жизни. Я умру здесь, на этом матрасе, где когда-то поняла, что значит быть живой.
Они наверняка начнут с меня, ведь охота шла именно за мной и им приказано меня устранить. Если я буду сопротивляться, отбиваться, может быть, выиграю время – не чтобы выжить самой, но чтобы оставить этот шанс Фло. И, если продержусь достаточно долго, может, они просто сбегут, не успев тронуть ее?
В дверном оконце я вижу верхнюю часть пилона, где изображена la Soldadera, и молю ее поделиться силой. Но ее глаза бесстрастно смотрят вдаль, устремленные на грядущую революцию. Ладно, нет так нет… Я потихоньку напрягаю ноги, надеясь, что мне удастся вскочить, когда подойдет убийца.
Но он делает шаг в сторону Фло. Она не шевелится – похоже, обессилела от потери крови и страха. На лице написан невыразимый ужас.
Робусто подходит к ней мягкой, крадущейся походкой, не выказывая ни ярости, ни жестокости. Фло все-таки предпринимает попытку отползти, неловко отталкиваясь одной ногой, и выигрывает каких-нибудь тридцать сантиметров. Она упирается спиной в металлическую стену фургона. Бандиту осталось сделать полшага.
И тут я вскакиваю. Отчаяние удвоило мои силы. Леденец толкает меня, прежде чем я успеваю сделать шаг. Я падаю обратно на тюфяк, он наваливается на меня, путаясь в спущенных штанах. Я отчаянно отбиваюсь. Я не уступлю. Даже если этот мерзавец вдвое сильнее меня.
Пытаюсь укусить его сквозь липкую ленту, но он с силой бьет меня, и я затылком впечатываюсь в стену фургона и от удара путаются мысли.
Прости меня, Фло…
Леденец навалился на меня всем телом, не давая двинуться.
Мне очень жаль, Фло… Прости, хотя я даже не знаю, что такого совершила. Может, я виновата в том, что произошло двадцать лет назад здесь, на этом тюфяке, обагренном твоей кровью…
Я дрыгаю ногами, пытаясь попасть мерзавцу по яйцам. Но не удается. Мне ничего не удается!
Вижу, как Робусто наклоняется и острое лезвие его ножа нацеливается в горло моей лучшей подруги.
Я все еще дергаюсь, но у меня нет сил смотреть на все это.
Последнее, что я вижу перед тем, как закрыть глаза, – нож, приставленный к горлу Фло.
291999
Вскочив с матраса, я торопливо одеваюсь. При нашей кочевой жизни, из отеля в отель, я уже привыкла к такому темпу. Подхватить трусики, влезть в джинсы, натянуть майку (бюстгальтера нет) – вот и все.
Выскакиваю из фургона босиком, послав воздушный поцелуй Илиану, закрываю за собой дверцу «шеви» и бегу, вызывая на ходу Оливье.
«У Лоры температура. Лежит».
Пока мой звонок пересекает Атлантику, я прикидываю, сколько сейчас времени в Европе. Должно быть, около шести вечера. Оливье отвечает сразу. Я останавливаюсь тремя пилонами дальше, под прекрасным портретом Фриды Кало (лицо медового цвета, алые губы и черные глаза под черными крыльями бровей), и предоставляю говорить Оливье, так проще. Слова цепляются одно за другое, сосредоточиться не удается – так человек пытается следить за разговором на языке, которым плохо владеет.
Ты спала? Извини, если разбудил, я ждал сколько мог. Лора плохо себя почувствовала в школе. Учительница забеспокоилась. Головная боль, рези в животе… жаловалась целый день… Лора, а не учительница. Доктор Приер может нас принять только завтра утром. Лора лежит в постели… спит… очень слаба.
Я выслушала его, как внимательный врач, и теперь ставлю диагноз и успокаиваю мужа:
Ничего серьезного, капай ей детский «Долипран», с учетом веса – девятнадцать кило, он в розовой коробочке, в левом ящике аптечки. Пускай еще рассосет полтаблетки «Спасфона». И побольше пить. Следи за температурой. Если не будет улучшения, звони мне, обязательно!
Я говорю спокойно, даю разумные советы, но голова идет кругом. Тревога, чувство вины… хуже того, смутное ощущение, что это кара за мой проступок или, скорее, первое предупреждение: сегодня у твоего ребенка только температура, но в следующий раз будет хуже. Перитонит. Или менингит. Словом, скрытая, но недвусмысленная угроза, посланная неведомым божеством – хранителем супружеской верности: если ты еще раз изменишь мужу, то подвергнешь опасности свою семью и жизнь своей ни в чем не повинной дочери.
Угроза?
Пусть только попробуют, эти ревнители морали там, наверху! Пусть тронут хоть волос на голове Лоры!
Я не обязана давать им отчет. Я честно делаю свою работу. Я хорошая мать и жена. Хранительница семейного очага. Отдаю им всю себя, без остатка. Уже много лет. И свое время, и свои силы, и терпение, и постоянство, и уступчивость, и энергию. Все, что только могу. И что же?! Неужели я не имею права хоть на крошечную долю свободы? Неужели мне запрещено на короткий миг сменить обстановку, взмахнуть крыльями, воспарить в небо, почувствовать себя легкой, невесомой, самой решать, где мне садиться… Потом я вернусь в свою клетку, обещаю вам! И сама закрою дверцу.