Мы проходим еще метров сто, до рукава реки с его четырьмя островками. Как я люблю покой этих крошечных, пустынных, заросших зеленью клочков суши, где цапли бродят по колено в воде, словно она слишком холодна, чтобы мочить в ней перья. Я чувствую, что могу говорить откровенно. И мягко спрашиваю Лору (мне нужно это знать):
– Скажи, детка, почему ты выбрала именно Барселону?
– Ну… мы решали все вместе… Валентин, Марго и…
Я улыбаюсь:
– Нет, Лора. Я тебя знаю – ты сама все решила. Ты никому другому не доверила бы такое решение. Так почему?
– Понимаешь… Во-первых, это совсем рядом… И там море, музеи, собор, Рамбла, «Камп Ноу»[97], сангрия, пальмы, дворцы…
– Тогда почему не Рим? Почему не Амстердам, не Вена, не Прага?
Лора пристально смотрит на меня, явно озадаченная.
– А какая разница, мама?
В ответ я только улыбаюсь.
Большая разница! Очень большая, милая!
Мы идем обратно – остальные, наверно, заждались кофе. Шагаем молча, потом Лора заговаривает со мной:
– Теперь, когда ты меня спросила, почему именно Барселона, мне кажется, я знаю ответ. Помнишь, когда мне было шесть лет, ты привезла мне снежный шар, где была Саграда Фамилия?
Еще бы мне не помнить, Лора.
– Я хранила его много лет. Это был мой самый любимый! Ты, наверно, скажешь – неудивительно, ведь все остальные разбились. Но он был первым и главным в моей новой коллекции. Ты знаешь, что шарик с «Парамаунтом» – сто тридцать девятый?
А я-то считала, что сувениры, привезенные со всех концов света, теперь вовсе не нужны Лоре! Едва удерживаюсь, чтобы не обнять ее и не поблагодарить.
Спасибо, спасибо, спасибо тебе, моя дорогая!
Когда мы возвращаемся, кофе уже на столе – Валентин, Марго и Оливье справились сами. Потом установили деревянные кегли и начали играть. Близнецы спят, Валентин их уложил.
Лора тут же начинает убирать со стола, а я без сил падаю на стул. Марго кокетничает с мужчинами. Ее духовная близость с отцом бросается в глаза и выглядит очень трогательно. Да, нам с Оливье хотя бы это удалось…
Но помогло ли?
Ведь Оливье сомневался, так долго сомневался.
Смотрю, как Марго прибавляет громкость с помощью своего мобильника, это одна из старых песен Чака Берри, и начинает извиваться, изображая игру на гитаре.
А может, он и сейчас сомневается…
Ветерок легонько вздымает конверты и листочки, оставшиеся на столе, и они подпрыгивают, словно танцуя вместе с Марго. Дали, Саграда Фамилия, Гауди, Каса-Мила… Прижимаю их ладонью, чтобы не улетели. А мои мысли летят к Барселоне, уж им-то ничто не помешает.
341999
– Ну здравствуйте, принцесса!
Илиан сидит передо мной на террасе бара «Окачи», под аркадами Королевской площади Барселоны.
Мои глаза жадно впитывают весь этот антураж – тени от пальм, их высокие тонкие стволы, с листьями на уровне кровель, ощущение жары и одновременно прохлады от жгучего солнца и водяных струй железного фонтана, череду зонтов-навесов, беспорядочно расставленные стулья, Илиан и черный чехол гитары рядом. Илиан отпустил бородку, лицо загорело. Светлые кудрявые волосы спадают из-под клетчатой кепки на распахнутый ворот широкой, полурасстегнутой красной рубашки. Он выглядит так же романтично, как и все окружающее. Никогда еще я не замечала, что Илиан так красив!
Он встает, обнимает меня, и я готова растаять от одного лишь прикосновения его джинсов к моему животу, распахнутой рубашки – к моей груди. Растаять, а еще лучше вовсе раствориться в этом воздухе и позволить Илу вдохнуть меня, проглотить мою душу, чтобы упиваться моей любовью, отбросив, как ненужную шелуху, все остальное. Мою ложь, мои угрызения совести. Оливье. Лору.
Все произошло так быстро… Я уехала из Порт-Жуа меньше четырех часов назад. Час на дорогу в Руасси, час – в самолете до аэропорта Эль-Прат, полчаса на автобусе до площади Каталонии, десять минут ходьбы до Королевской площади. Я даже не успела позвонить Флоранс или кому-нибудь еще, чтобы прикрыли меня, если понадобится.
Совсем голову потеряла!
Сажусь рядом с Илианом за маленький столик.
Он шатается.
Илиан смеется:
– Знала бы ты, сколько времени я его выбирал! Готов был у какого-нибудь ножку спилить.
Я вздрагиваю при этом столярном слове «спилить» – оно, словно мелкие опилки, припорошило мое ликование. Но Илиан сдул их, и они бесследно исчезли. Я заказываю светлое пиво, такое, как у него. Наши взгляды блуждают в веселой суматохе площади. Туристы жарятся на ярком солнце, пока не сделают панорамные снимки, а потом спасаются от него в тени аркад. Нам трудно найти первые слова, мы заменяем их поцелуями. И я вдруг с удивлением думаю, что, несмотря на свое желание, наверно, буду скучать с Илианом. Когда пройдет страсть, разве я смогу вести с ним долгие разговоры, какие часами вела с Оливье, обсуждая воспитание Лоры, благоустройство дома?
– Я дал вам одно обещание, принцесса.
Внезапное «вам» удивляет меня.
– Мы разве не перешли на «ты», мой маленький принц?
– Только когда вы в меня влюбитесь!
Когда я влюблюсь в тебя?
Я глажу его грудь в распахнутой рубашке, его ногу и думаю: Неужели не видишь, что я уже влюблена?
Так ты хочешь, чтобы я влюбилась в тебя, Ил?
Как же ты намерен этого добиться?
Мы идем по древним улицам Готического квартала, слившись в эдакое четвероногое существо, иногда слишком широкое, чтобы протиснуться в узенький мощеный проулок, останавливаемся перед входом в каждое патио, и наше четверорукое, двуглавое тело сгибается в три погибели под знойным солнцем, чтобы нырнуть из ослепительного света в тень арки или вскарабкаться по нескольким ступенькам. Каждое патио на каждой новой улочке кажется мне более изысканным, более живописным, чем предыдущие. Чудится, будто город веками строился с одной лишь целью – в ожидании нашей встречи. И пусть Верона принадлежит Ромео, Монмартр – Нино и Амели, а Манхэттен – Вуди[98], но Готический квартал принадлежит нам с Илианом! Каждый солнечный луч на скрещении двух улиц вызывает у меня желание найти тенистый уголок, чтобы поцеловать Ила, каждый фонтан – чтобы обрызгать его, каждая арка – чтобы укрыться под ней вместе с ним. Даже сад при церкви Святой Евлалии уподобляется сейчас Эдему, где мне доступен любой плод.
Наконец мы выходим, минуя Каррер де ла Палья, на Новую площадь с ее сувенирными ларьками. Вот он – современный шрам на теле города, отсекающий его от лабиринта старинных улочек. Илиан останавливается, чтобы купить открытку. Выбирает одну, с попугаем в парке Цитадели[99], просит меня подержать его гитару и что-то пишет на обороте. Я читаю из-за его плеча: Моей прекрасной ласточке с каменными крыльями.
Я удивлена:
– Почему с каменными?
– У нас есть два дня, чтобы сделать их легкими! Отправим ее по адресу?
Ил ведет меня на ближайшую улочку, мы проходим под кружевной каменной тенью моста Бисбе[100], и через несколько метров Ил останавливается перед Каса дель Ардиака[101]. Я разглядываю остатки крепостной стены, из-за которой выглядывает огромная пальма-жираф, слушаю нежное журчание воды в фонтане внутреннего двора Дома архидьякона. Илиан задерживает меня у входа.
– Авиапочтой или наземной? – спрашивает он, помахивая конвертом. – Со скоростью ласточки или черепахи?
И тут я замечаю, что мы стоим перед почтовым ящиком, висящим рядом с монументальной дверью. С великолепно отделанным почтовым ящиком, украшенным барельефами в виде животных. Вот черепаха… а вот три каменные ласточки!
Открытка бесшумно падает в ящик – без адреса, даже без марки!
Чудесно, Илиан, отлично задумано!
И я целую его. До чего же прекрасна жизнь!
Мы продолжаем наугад бродить по улицам. Квартал Эль-Борн[102] кажется мне еще более причудливым, чем Готический. Улочки сменяются крошечными площадями, а те, в свой черед, ведут на другие улочки. Рестораны перемежаются галереями, музеями, другими галереями и музеями, другими ресторанами или тапас-барами. Мы блуждаем уже целый час с волшебным ощущением путешествия по заколдованному городу, чьи улицы то и дело меняют облик и обмениваются площадями, чтобы морочить нас. У меня гудят ноги. Я хочу есть. Хочу пить. Хочу наконец заняться любовью. Мы выходим на очаровательную маленькую безлюдную площадь Сан-Кугат, и я решаю сделать привал. Приникаю к Илиану. Он обнимает меня:
– Вы сейчас похожи на котенка.
Отвечаю, мурлыкая:
– Я знаю… я такая ласковая кошечка… Видели бы вы меня с усами!..
И падаю без сил на ближайшую деревянную скамью. Ил остается на ногах, вешает гитару на шею.
– А известно ли вам, что кошек можно приручать музыкой?
Я играю свой прядью, стараясь выглядеть эдакой кокетливой киской.
– Хотите приманить еще кого-нибудь?
Ил настраивает гитару и бросает на меня загадочный взгляд:
– Вы верите в волшебство, Нати?
С этими словами он садится на скамью посреди этой крошечной пустой площади и начинает играть красивую нежную мелодию, которую, видимо, сам и сочинил. Буквально через минуту с крыши спрыгивает тощий лохматый кот; несколько мгновений он точит когти о ближайшее дерево – наверно, чтобы произвести на нас впечатление, – потом подходит и трется об ноги. Не успеваем мы решить, что делать, погладить его или отогнать, как из подвального окна тапас-ресторанчика, закрытого на время сиесты, появляются еще две кошки, с виду домашние, больше привыкшие бегать по земле, а не по крышам, если судить по их грязным бокам. А вот целая троица, возникшая неизвестно откуда, уселась перед скамьей, на которой сидит и играет Илиан, и ничего не опасается! Все смирно устроились кружком, тихие, сосредоточенные, точно прохожие, слушающие уличного музыканта.