– Хочу придумать какую-нибудь программу для близнецов, – говорю я, просматривая путеводитель Lonely Planet. – Они не выдержат, если мы будем все время таскать их по бутикам и музеям.
Оливье захлопывает книгу:
– Я хочу извиниться, Нати.
Ничего не понимаю. Извиниться – за что?
– Прости, Нати, – продолжает Оливье. – Прости за Дворец музыки. За намек, который я высказал Марго.
И тут я вспоминаю его слова на Пласа-дель-Соль.
Может, она там уже побывала.
Всю свою жизнь Оливье оберегал наших дочерей. Превыше всего он ставил уважение к их детской наивности, к их неведению. И уж конечно, не здесь изменять этому принципу.
Не здесь и не сейчас.
Я придвигаюсь к нему на кровати, чтобы обнять. И легонько целую в губы.
– Это я должна извиняться. Не повезло нам. Лора и Марго могли выбрать любой другой город…
– Они же не знали. Ладно, поговорили, и хватит. Кончено, Нати, забудем это.
Оливье безупречен. Можно ли любить безупречного человека?
Полчаса спустя моя завтрашняя программа готова, у Лоры не будет выбора. Завтрак на рынке Бокерия, чтобы близнецы вволю поели фруктов, затем парк Гуэль, чтобы показать им керамических чудищ и пряничные домики, а потом возвращение на Рамбла, чтобы полюбоваться мимами.
Скажите спасибо бабуле!
Лора все приняла безоговорочно. Неужто ее мать еще пользуется авторитетом?
Наевшись дыней, персиками и киви, Этан и Ноэ затеяли игру в прятки между колоннами парка Гуэль, опасливо поглядывая на ужасную гигантскую саламандру. После этой прогулки им обещан пляж. Мужчины нас покинули: Валентин отправился в Эшампле – подобрать майки в магазине Umtiti et Messi для близнецов (у них уже есть костюмчики арлекинов из Перпиньяна). Оливье пошел вместе с ним, хотя я сильно подозреваю, что он тут же, за углом, расстанется с зятем. Марго обследует каждый закуток парка Гуэль, вооружившись смартфоном и продолжая сессию селфи, которые пригодятся впоследствии, когда она вернется сюда уже студенткой, одна, и будет играть в «испанскую гостиницу»[105].
Сегодня впервые со дня нашего приезда у меня легко на душе. Ни разу за все утро я не подумала о нависшей надо мной угрозе и уже перестала проверять свой мобильник ежесекундно, делаю это всего лишь каждые десять минут. Или пока все же каждые пять? В любом случае реже, чем касаюсь своего камня времени. Я даже не знаю, от кого именно жду сообщения. От Фло? От Жан-Макса? От Шарлотты? С самого Лос-Анджелеса у меня нет никаких новостей… но от кого мне их ждать? От Улисса? Или даже от Илиана? Мой номер записан в его мобильнике – ведь Илиан успел принять вызов. Ил…
– А ну-ка, фотку! – кричит Марго.
Это к нам подошли Валентин и Оли, первый несет пакет с логотипом футбольного клуба «Барселона», где лежат красные с золотом футболки, второй – красивую коробку от Desigual.
– Все вместе! – командует Марго.
Мы послушно садимся, тесно прижавшись друг к другу, на волнистую скамью верхней площадки парка. Марго вручает свой смартфон проходящему мимо корейскому туристу. Валентин напрягается и бдительно следит за ним, готовясь броситься следом, если тот вздумает смыться. Кореец щелкает как одержимый, пока у него буквально не вырывают из рук аппарат. Разглядываем снимки. Почти на всех я сижу в профиль, наблюдая за террасой внизу, словно ожидаю момента, когда все гуляющие вдруг застынут как по волшебству.
Увы, такие моменты никогда не повторяются! Нет в нашей жизни волшебства. Одна унылая действительность, которую можно преобразить только в мечтах.
– Ну все! Теперь на пляж, кашалоты! – кричит Марго, хватает под мышки близнецов и кружит их.
Мальчишки восторженно хохочут под обеспокоенным взглядом матери. Я слежу за вертящейся вихрем Марго и двумя ее племянниками, пока у меня не начинается головокружение. Я вспоминаю этот парк двадцать лет назад, вспоминаю Илиана на этой же скамье и свое признание, которое вырвалось у меня в окружении замерших статистов.
Я люблю тебя!
Нет, в реальной жизни статистов не бывает. Есть только реальные люди, которым не хочется причинять горе.
Близнецам пляж не понравился: слишком долго пришлось до него идти, слишком много народа, слишком большие волны. Зато они пришли в восторг от бульвара Рамбла, где можно было бегать и любоваться мимами, стоящими через каждые десять метров, один причудливей другого. Лора разорилась, отсыпая им монетки. Да и можно ли удержаться, глядя, как Ноэ, а за ним Этан робко подходят к статуям вампира на мотоцикле, крылатой египетской богини, Алисы, Чарли Чаплина в котелке, которые вроде бы неподвижны, но стоит положить перед ними монетку, как они оживают, кланяются и гримасничают.
Близнецы тащат родителей к рыцарю, побеждающему зеленого дракона. Марго делает селфи с отцом перед Эдвардом Руки-Ножницы. Затем все мы идем дальше, по главной аллее, к площади Каталонии, она уже близко, метрах в пятидесяти от нас; мимов становится все меньше. Я слегка опережаю все семейство и останавливаюсь, поджидая остальных. И вдруг вижу это.
Скамью.
Среди всех мимов на Рамбла она самая обычная, но и самая удивительная.
Живая скамья.
361999
Батисто живет в мансарде на седьмом этаже одного из домов широкого проспекта Колумба, примыкающего к бульвару Рамбла, с прекрасным видом на памятник Колумбу и парусную пристань Старого порта. Квартирка старая, запущенная, с драными обоями и выщербленным паркетом, но, как ни странно, пахнет ремонтом, настолько силен запах акриловых красок и лака, от которого у всех входящих першит в горле. Словом, не квартира, а мастерская художника. Обе комнаты мансарды заставлены банками, рамами, завалены тюбиками с краской. И повсюду холсты. Настоящие холсты! Не картины, а огромные полотна – скатерти, занавеси, – расписанные, накрахмаленные, посеребренные или позолоченные. Но для чего послужат эти драпировки, ведомо одному только Батисто.
Особенно гордится Батисто своим последним произведением – «скамьей Гауди». Как он сам объяснил мне, попивая из рюмки вермут, ему осточертели все эти скелеты, зомби и прочие монстры, пугающие прохожих. Самое прибыльное – это оригинальность! Риск, конечно, большой: какой-нибудь новый костюм – это год работы! Но зато он может окупиться с лихвой… Барселона – мировая столица живых статуй, а Рамбла – главные их подмостки. Здесь, между площадью Каталонии и Средиземным морем, работают около пятидесяти мимов. Конечно, нынче таких же можно увидеть во всех столицах мира – мастерство на месте не удержишь, – но настоящие, подлинные только тут. Высокое качество гарантируется!
Мне трудно определить возраст Батисто. От пятидесяти до шестидесяти? У него странно эластичное лицо – то собранное в морщины, то совершенно гладкое. Тело тощее и сутулое – однако стоит ему задвигаться, как оно становится удивительно гибким и ловким. Лицо смеющегося лысого клоуна совсем не гармонирует с грацией искусного танцора. Несколько дней назад Илиан весь день играл на гитаре как раз напротив живой «скамьи Гауди». В час аперитива «скамья» пригласила гитариста сесть на нее, выпить вместе пива, потом разделила с ним las carboneras[106] у себя дома, а потом разрешила и заночевать: «Ты же не собираешься оставить свой заработок на какой-нибудь молодежной турбазе, братец?» Илиану позволили остаться на одну ночь, на две, да хоть на десять – с одним условием: ни к чему не прикасаться.
Батисто – старый художник со слегка маниакальными привычками. И довольно обеспеченный. Работая «скамьей Гауди», он выручает гораздо больше, чем игрой в телефильмах или клоунадой в цирке. По крайней мере, так он нам признается, окуная три зеленые оливки в свой вермут, но вообще-то не в деньгах счастье, главное в жизни – слава! Скамью Батисто, как и все другие самые красивые живые статуи, ежедневно фотографируют тысячи туристов; она красуется в альбомах путешественников на всех континентах, обсуждается во всех разговорах о турпоездках: «Ты бывала в Барселоне? А по бульвару Рамбла гуляла? А вот эту страшную змею видела? А гигантского осьминога? А живую скамью?» У Батисто есть почитатели во всех странах мира – в Армении, в Южной Африке, в Чили… Он свободен, он знаменит, и он… человек без лица! Сочетание, абсолютно невозможное для любого другого артиста.
Мне сразу очень понравился Батисто. А ему понравилось, что я француженка. Он носит имя Батисто в честь Батиста – Лунного Пьеро из фильма «Дети райка». Поэтому он всячески развлекает меня, утверждает, что я смеюсь, как Гаранс[107], болтает без умолку, размашисто жестикулируя. Задает вопросы, не слушая ответов, улыбается мне, завистливо косится на Илиана, потом неожиданно широким жестом распахивает окно, выходящее на Старый порт, и командует: «Ну вот, надо проветрить, а вы, голубки, летите-ка в спальню и оставьте меня в покое, мне пора готовить. Я вам сделаю свое фирменное ризотто, такое, что вы, милая моя Гаранс, пальчики оближете, а пока брысь отсюда!» И захлопывает за нами дверь своей единственной жилой комнаты. Спустя несколько минут ароматы грибов и лука-шалота вытесняют акриловую вонь. А громкая музыка в мастерской заглушает наши голоса.
«Томми»[108]. Да еще и на полную мощность!
– Вообще-то у Батисто безукоризненный музыкальный вкус, – заявляет Илиан, бросив свою кепку на тумбочку у кровати. – А уж готовит он божественно!
Я подхожу к окну, передо мной весь порт как на ладони. Туристы гуляют по набережной Моль-де-ла-Фуста, останавливаются перед каждой яхтой и, пока не стемнело, фотографируются на фоне той, о которой мечтали всю жизнь, чтобы потом хоть на миг представить себя ее владельцем. Я на минуту прикрываю глаза, спасаясь от слепящих лучей заходящего солнца, и шепчу: