– У меня для тебя сюрприз!
И медленно расстегиваю блузку, только верхние пуговки. Потом стягиваю блузку с плеча, показывая татуировку – ласточку.
Слышу, как Илиан подходит ко мне сзади, и добавляю:
– Она родилась только вчера и еще очень слабенькая…
Илиан бесконечно осторожно, едва касаясь губами, целует ее.
Я оборачиваюсь.
Хочу запомнить все, что будет.
Стремительно сорванные пуговицы осыпаются с блузки, падающей на пол вместе с ними, бюстгальтер летит следом. Я дрожу, я горю, я умираю, но хочу запомнить все: звяканье пряжки его ремня, шорох моей юбки и его брюк, скошенную крышу мансарды с овальным слуховым оконцем, лампу у изголовья постели, запахи базилика и акрила, эту разбуженную мечту стать любовницей века, отдавшейся артисту под крышами Парижа. Я хочу запомнить все, на что толкнет меня фантазия, хочу прожить этот миг и видеть со стороны, как я его проживаю, carpe diem[109], сорвать, как цветок, этот день и поскорее вклеить его в гербарий, чтобы сохранить навсегда. Не хочу забыть губы Илиана, прильнувшие к моему животу, родинку на его бронзовой коже, хищный рот, готовый меня проглотить, и я кричу, заглушая гитары «Ху», я изнемогаю, я не хочу упустить ни одной секунды моего оргазма, ни одного отражения наших обнаженных тел в зеркале, ни одной перемены на лице Илиана, когда он взрывается во мне, ни одного блика на его ягодицах, когда он встает, чтобы покурить у окна, запаха его пота, когда я опускаюсь на колени, чтобы поцеловать их, а потом, коснувшись живота, вновь разбудить в нем желание. Не хочу забыть свое опьянение, свое изнеможение и его нежность. Хочу навсегда запомнить все это, весь этот день, каждый час, каждую минуту и секунду, чтобы не упустить их, чтобы они навсегда запечатлелись во мне…
– Ну вот, все готово!
Батисто поставил столик и три стула на балконе, прямо напротив башен Жауме I и Святого Себастиана[110], этой пары железных колонн, чьи силуэты напоминают вышки инструкторов по плаванию для гигантов. Красные кабинки канатной дороги, похожие издали на ручных божьих коровок, снуют взад-вперед между башнями и холмом Монжуик.
Батисто замечательный хозяин, такой же замечательный, как приготовленное им ризотто с чоризо. Он способен вести разговор даже с немыми. И не позволяет себе ни малейшей вульгарности. Отсеченные головы, мимы, сидящие на унитазах… Dios mio[111], на что только люди не идут, лишь бы развлечь детей! Но погодите – из его поисков, идей и мечтаний обязательно родится статуя, презревшая закон всемирного тяготения, и тогда уж он затмит этих негодяев Карлоса и Бенито, которые рядятся в костюм магистра Йоды[112], парящего в метре от земли, или в Маленького принца, летающего на крыльях диких птиц. Он непременно этого добьется!
Илиан играет на гитаре, и чудится, будто красные букашки фуникулера над Старым портом пляшут под его музыку; тем временем Батисто показывает мне свои рисунки – Адама, парящего в воздухе, которого Бог поддерживает одним пальцем.
Как же мне хорошо! Как далека я сейчас от Порт-Жуа! Какие чудесные минуты переживаю в этой мансарде художника – наверно, совсем как до меня Пилар, любившая Миро, Ольга, любившая Пикассо, Гала, любившая Дали. Я сижу голая, закутавшись в золотистое одеяло, как в сари, и, наверно, похожа на индийскую богиню.
Средиземноморский ветерок нежит теплым дыханием мою кожу. Батисто протягивает мне сигарету.
Все, что я сейчас чувствую, волшебно, нереально. Я наслаждаюсь этим днем, словно ароматом экзотического цветка. Цветка, который никогда не вырастет в моем саду.
372019
Над уснувшим портом гуляет легкий морской бриз. Он слишком ленив и беспечен, чтобы надуть паруса яхт, стоящих в гавани, и уж конечно, не заставит плясать в небе красных божьих коровок фуникулера, но все же достаточно силен, чтобы подхватывать мой легкий шарф от Desigual и трепать его у меня под носом.
Спасибо, Оли!
Шарф и вправду мне нравится, он красивый, он такой, как я люблю, – и полупастельный, и вызывающе яркий, одновременно и эксцентричный, и романтичный. Оливье всегда умел преподносить мне подарки в самые сложные моменты: букет цветов – когда наш дом в Порт-Жуа начинает казаться мне серым и неприглядным, духи – когда кухонные запахи вконец надоедают, сексуальное нижнее белье – когда ослабевает желание. Оли всегда умел предупреждать мои капризы, управлять ими или, если не получается, удовлетворять.
Оливье хорошо меня изучил. Куда лучше, чем кто бы то ни было.
Он, конечно, не поверил, что я встала утром раньше других, чтобы позвонить Фло и Жан-Максу по поводу завтрашнего рейса в Джакарту. Со вчерашнего вечера все информационные каналы непрерывно говорят только о цунами в Индонезии, – разрушенные дома, унесенные водой машины, затопленные дороги, растерянные туристы и бесконечные вереницы беженцев, спешащих к временным лагерям в глубине острова. Эксперты толкуют об азиатской Венеции, которая уходит под воду, о тридцати миллионах жителей Джакарты, которые живут менее чем в десяти метрах над уровнем моря, под угрозой постоянных наводнений в сезоны дождей, о коррупции и некомпетентности властей, которые прервали строительство Great Wall – самой высокой плотины в мире, способной защитить от моря индонезийскую столицу. Я уже собиралась выйти и тихонько прикрыть дверь спальни, чтобы не разбудить близнецов, когда Оливье напомнил мне, что наш самолет вылетает через четыре часа.
– Не волнуйся, я ненадолго!
Собственный ответ вызвал у меня улыбку, когда я спускалась по лестнице отеля.
Чтобы Оливье – да не волновался?..
Иду по бульвару Рамбла к статуе Колумба. Прославленный мореплаватель, стоящий на своей шестидесятиметровой колонне, все так же упорно простирает руку на восток, в сторону «Индий»[113]. Я поворачиваюсь к нему спиной (извини, Христофор), чтобы смотреть на дома и одновременно вызывать Фло.
Я не обманула Оливье. Ну, не совсем обманула. Мне действительно нужно поговорить с сослуживцами, чтобы знать, на каком я свете. И потом, мне так хотелось подышать свежим морским воздухом! А главное, вернуться сюда, чтобы снова увидеть фасад того дома, дома № 7, слуховое оконце на седьмом этаже под скошенной крышей мансарды… а потом отворить дверь внизу, подняться по лестнице и, если хватит храбрости, постучать в дверь. Со вчерашнего дня, после встречи с Батисто на бульваре Рамбла, в том же месте, в том же обличье, я неотступно думаю об этом. Он меня не заметил, я же видела только его.
– Нати? Это ты, Нати?
Голос подруги вырывает меня из мечтательного забытья.
– Фло?
Я торопливо сообщаю, что нахожусь вместе со всей семьей в Барселоне и вернусь в Париж сегодня днем.
– Можешь не торопиться, подруга! Сегодня наш самолет вряд ли туда выпустят. Тут аннулированы все пассажирские рейсы, их заменила воздушная гуманитарная организация. Они ищут волонтеров среди летного состава, тех, кто реально может помочь там. Я к ним записалась… Когда мне было двадцать лет, я целых три месяца изучала медицину! Жан-Макс тоже записался. И Шарлотта… она оказалась храброй, эта девочка… Словом, возможно, они летят уже завтра, рейсом на Денпасар, а оттуда доберутся пароходом до Джакарты.
– Если только не останутся оба на Бали.
Тут я дала промашку, поскольку едва слушала Фло, мое внимание было приковано к окну седьмого этажа в доме на проспекте Колумба.
– Почему оба? Что им там делать вдвоем?
Вот идиотка! Проговорилась все-таки! Фло слишком проницательна. А впрочем, надо ли продолжать эту игру в молчанку? Ведь сама Шарлотта, уже почти не скрываясь, пожирает влюбленными глазами своего пилота, а Фло умеет хранить тайны.
– Разве ты не знаешь, что Жан-Макс охмурил малышку Шарлотту? Вот так-то, моя милая!
– Что?!
– Они всюду ходят парой, Фло!
– Ты… ты понимаешь, что говоришь?
Я ожидала, что Фло раскудахтается, как сплетница-консьержка, а в ее голосе слышны скорее интонации шокированной монахини. Она не просто удивлена, она потрясена.
– Конечно, Фло! Шарлотта сама мне призналась. Больше никто не в курсе, но если знать, то это просто бросается в глаза!
Я испытываю и стыд, и преступную радость, оттого что могу посвятить Флоранс в эту любовную интригу, о которой она понятия не имела, несмотря на очевидность происходящего. Странно: моя подружка никак не реагирует. Неужели настолько потрясена?
– Фло! Фло!
– …
– Фло, что с тобой? Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя шокировала их разница в возрасте? Шарлотта достаточно привлекательна, чтобы понравиться любому мужику, а кроме того, в ней есть та самая дерзость, о которой ты говорила! И они оба совершеннолетние. Она развлекается, Жан-Макс развлекается. Все в порядке…
Фло упорно молчит. И вдруг я слышу, как она всхлипывает. И не узнаю прежний, насмешливый, голос моей подруги:
– А раньше, Нати, раньше… Жан-Макс был совсем не такой… По крайней мере… я ему… Я ему верила…
Мне кажется, что я говорю с Сестрой Эмманюэль.
– Верила чему, Фло?
На сей раз Флоранс разражается рыданиями:
– Ох, Нати, в Air France никто не знает, никто! Мы с Жан-Максом не хотели, чтобы у нас были проблемы. Если не считать двух последних недель, мы никогда не летали вместе.
Моя рука судорожно комкает шарф. Я слушаю ее и боюсь собственной догадки.
– Что ты такое говоришь, Фло?
– Господи, да пойми же ты, Нати, что это он! Макс! Тот тип, с которым я живу! Тот идеальный мужчина, которого ты никогда не видела, который богат, который позволяет мне летать по всему свету. Это он – тот человек, которого я люблю и который еще девять лет назад поклялся мне больше не бегать за юбками. Жан-Макс! Это он – мой муж!