Ну и ну… Я выключаю телефон, пытаясь убедить себя, что Шарлотта, возможно, все выдумала, что это был всего лишь легкий флирт…
Фло и командир Баллен… супруги?!
Теперь мне понятно это постоянное ощущение каких-то недомолвок или лжи, когда я разговаривала с Жан-Максом и Флоранс, понятно их иной раз странное поведение, эсэмэски, которыми они обменивались в парке Чикано. Кладу мобильник в сумку и шагаю по проспекту Колумба, под резким ветром с моря. И понимаю еще одно: я совершила ужасную промашку. Это же надо – быть такой дурой! Девушка доверяет мне имя своего женатого возлюбленного… а я все рассказываю его обманутой жене! Сюжет похуже того, что представляют в бульварных театриках! Иду к отелю и пытаюсь на ходу придумать себе оправдание. Разве я могла заподозрить что-либо подобное?! И почему Фло была так слепа и доверчива?! Жан-Макс, ставший святым, любящий одну-единственную женщину – ее, Флоранс…
Подхожу к дому № 7 на проспекте Колумба. Вот она – застекленная дверь, осталось лишь открыть ее.
Я уже знаю, что поднимусь по лестнице. Что Батисто откроет, а я войду, и останусь, и буду говорить – долго-долго. Я честно пыталась изгнать из головы эти воспоминания, но тело, навсегда отмеченное несколькими часами, проведенными в этой мансарде художника, протестует, просыпается, трепещет. Это было в той, другой жизни. Целую вечность назад. И все-таки я поднимусь, без колебаний. И пусть мне будет смертельно больно. Так же больно, как сейчас моей Фло, такой наивной воительнице Фло.
Неужели все мы настолько глупеем, когда влюбляемся?!
Взбираясь по ступеням на седьмой этаж без лифта, успеваю написать сообщение Оливье.
Немного задержусь. Вернусь до полудня.
Я найду какое-нибудь объяснение – например, принесу ему подарок. Понятия не имею какой, ладно, на обратном пути пробегусь по магазинам и что-нибудь придумаю, какой-нибудь сувенир на память о Готическом квартале. Разве любовь иссякает, когда уже не знаешь, что дарить? Я развязываю шарф. Оливье меня еще любит, значит, простит.
Мне жарко, я с трудом перевожу дыхание, а это только пятый этаж! Невозможно представить, что тридцатилетняя муза, которой я когда-то была, взлетела на седьмой этаж, как на крыльях, держась за руку своего бродячего музыканта.
Отправляю эсэмэску мужу. Если подарок не поможет, расскажу ему про Фло и Жан-Макса. После такого сюрприза он уж точно поймет, что я потратила время на телефонный разговор с подругой. Оливье часто слышал от меня о командире Баллене, о его репутации бабника, но главное, он знаком с Флоранс еще с тех времен, когда она не была замужем и нередко ночевала у нас. Фло ему очень нравилась. И он будет переживать за нее – как и я.
Седьмой этаж!
Уф… Совсем задохнулась!
«Батисто Набирус». Табличка с именем мима висит под дверным звонком.
Слава богу, он все еще здесь живет!
Кладу мобильник в сумку. И, перед тем как нажать на звонок, не могу удержаться от своего проклятого рефлекса – вынуть камень времени, почувствовать его тяжесть на ладони, погладить кончиками пальцев по гладкой спинке. Чтобы набраться храбрости. Чтобы соединить прошлое с настоящим. Но пальцы тщетно шарят в сумке, ищут, ищут…
Камня нет!
Я начинаю привыкать к этому, хотя все еще копаюсь в сумке, перебирая ручки, хватая и бросая то губную помаду, то кошелек, то записную книжку. Камня нет как нет! Как ни странно, я даже не сильно удивлена, и это исчезновение меня почти успокаивает. Оно позволяет мне отказаться от худшей из гипотез: кто-то в моем окружении то похищает, то возвращает его потехи ради. Но вчера рядом со мной были только мои родные, а в рейсах, в Монреале и Сан-Диего, только мои сослуживцы. Значит, если это не самый невероятный из заговоров, остается одно объяснение: я свихнулась… Или же этот камень действительно волшебный!
Звоню в дверь.
Жду.
Слышу шаги.
Медленные шаги.
Дверь бесшумно открывается.
На меня смотрит Батисто. У него лицо старика, изборожденное глубокими морщинами; маска мима растаяла, как воск, растрескалась и застыла; стройные ноги, некогда уверенно стоявшие на цоколе, еле держат. И только взгляд лукавого домового остался прежним, молодым.
Он приветствует меня улыбкой, больше похожей на гримасу:
– Гаранс? Ну входи, прошу!
Словно он поджидал меня здесь последние двадцать лет.
381999
Оливье никогда не предавал Натали. Он не помнит, чтобы хоть раз в жизни солгал ей или сознательно что-то скрыл. Ему всегда казалось, что он говорит с ней так же откровенно, как думает, не делая разницы между своими размышлениями и словами, в которые их облекает. Именно так должно быть, когда живешь с кем-то бок о бок: не прятать свои мысли, а безбоязненно открывать их тому, кого любишь; вот это, в его понимании, и есть истинная свобода.
Оливье сглатывает, пытаясь избавиться от горького привкуса во рту, и, сжав зубы, заставляет себя улыбнуться Лоре, сидящей в машине, в своем детском креслице. Девочка даже не стала снимать свой ранец c наклейками из «Неугомонных деток»[114]:
– Зачем, пап, мы же сейчас приедем!
Она права, школа Порт-Жуа находится в паре километров от их дома. Иногда, в погожие дни, они ходят туда пешком, по дорожке вдоль Сены. Лора прилипла к окну, окликая подружек – Лену, Анаис и Манон, которые идут по тротуару.
– Сиди спокойно, Лора, они все равно тебя не слышат.
Оливье тормозит на маленькой стоянке перед школой. Он еще не избавился от горького вкуса желчи, от нее горит нос, щиплет ноздри. Сейчас он предаст Натали. Как только Лора со смехом побежит к своим подружкам по подготовительному классу, как только девочки вместе пройдут за ограду школы, он предаст жену.
Они вместе уже десять лет, но за это время он так и не смог понять, какие чувства питает к нему Натали. Натали не такая, как он, она не позволяет своим мыслям свободно разгуливать по их дому, дает им ускользать неведомо куда – беспорядочным, противоречивым, недоступным пониманию. Но в одном Оливье уверен: Натали восхищается его честностью. Его прямодушием. Его основательностью. Ей нравится, что он не из тех болтливых хлыщей, которые треплют языком с утра до ночи. Нравится, что он говорит мало, но по существу. Что ему можно безоглядно доверять. Что на него можно опереться. Как на стол, на стул, на кровать.
Потому что он надежен. Да, именно так – надежен.
– Пап, ты чего? Давай, выпусти меня!
Малышка терпеть не может тесное детское креслице. Оливье высвобождает дочь, целует. «Доброго дня, пап!» – и она уносится. Оливье приходится пожать несколько рук, перекинуться несколькими словами с другими родителями. Когда дети из разных деревень поступают в школу, поневоле завязываются знакомства. Мамаши болтливы, как сороки, отцы неизменно приветливы. Какое заблуждение!
Суматоха у дверей школы длится еще несколько минут, потом вдруг, ровно в 8:30, площадка пустеет. Ни суеты, ни шума. Только безлюдный двор и пустынная улица.
Вот и настал момент.
Момент лжи. Предательства.
Оливье, сидящий за рулем, последний раз смотрит назад, желая лишний раз убедиться, что он в машине один. Странно: прилив адреналина уничтожает едкий вкус во рту. Его охватывает возбуждение, которое он всегда ненавидел. То самое возбуждение, что гонит воров и убийц снова и снова вершить свои черные дела. В какую же передрягу он готовится попасть? Зачем? Почему?
Оливье вынимает мобильник и набирает номер Флоранс.
Пока его пальцы нажимают кнопки, он представляет себе круглое лицо молоденькой стюардессы, ее светлые кудряшки, голубые глаза и вспоминает ее смех, от которого на щеках появляются симпатичные ямочки; вспоминает и ее тело – пожалуй, чуточку полноватое. Такое тело приятно лепить. Или вырезать из дерева – в руках опытного мастера, умеющего пилить, строгать, полировать, оно превратилось бы в безупречно гладкую фигурку с соблазнительными формами. В прямую противоположность тела Натали, тоненькой как былинка.
– Фло? Фло, это я, Оливье.
– Оли? Что случилось? Какие-то проблемы с Нати?
Оливье заранее приготовился к такой реакции. Флоранс не ждала его звонка, хотя они не раз обменивались понимающими взглядами, вместе хохотали над чем-нибудь, поглядывали друг на друга, столкнувшись полуголыми в дверях ванной, когда она ночевала у них. В ее глазах Оливье был образцом верного, надежного мужа. Ее удивил сам тот факт, что он знает номер ее телефона, – наверняка отыскал в записной книжке Натали. Оливье в последний раз думает, не прекратить ли разговор. Еще не поздно. Как же он ненавидит себя! Но яд уже проник слишком глубоко, он слышит собственный голос и не узнает его.
– Нет, Натали ни при чем… Она… Она не в курсе… Я… Я хотел бы поговорить с тобой… наедине…
Флоранс тут же приходит в хорошее настроение. Даже слишком хорошее:
– Ну ничего себе! Ты затеял какой-то сюрприз? Готовишься к дню рождения Натали и собираешь ее подружек? Или хочешь, чтобы я помогла тебе с подарком? Надеюсь, ты не против мальчиков из «Чиппендейлз»?[115]
Оливье нравится юмор и общительность Фло, ее непритворная жизнерадостность.
– Нет… Не совсем то… Это… это трудно объяснить по телефону… Может, встретимся?..
Веселый настрой Фло тут же сменяется подозрениями, мрачной настороженностью, которая обостряет все чувства, стоит человеку почуять неминуемую опасность. Оливье поторопился. Однако он уверен, что Флоранс считает его симпатичным, даже привлекательным; будь он свободен, они наверняка сблизились бы, и вообще даже сейчас Фло наверняка чувствует себя польщенной. Встревоженной его звонком, но польщенной. Главное – не спугнуть ее.
– Ты… где ты сейчас? Близко?
– Да, но…
– А что ты скажешь насчет сегодня… мы могли бы увидеться сегодня?
– Сегодня? Нет, это не очень…