– Вы выбросили все снежные шары!
Марго заметила пустые полки? Вот уж чудо из чудес! Я всегда была уверена, что даже перекрась мы дом в розовый цвет, и то она вряд ли заметит перемену. И уже собираюсь умилиться – надо же, ее тронула гибель моей коллекции! – как эта паршивка добавляет:
– Слава богу, давно пора! Держать в доме такое старье!
Недостойная дочь!
Марго, хихикнув, исчезает, прежде чем я успеваю хлестнуть ее тряпкой.
13:05
Позвони, Лора, ну позвони же!
Подбираю ботву и включаю телевизор. Журналисты позируют среди развалин моста Джакарты. Кругом суденышки, выброшенные на бетонную набережную, опоры, вырванные из земли, растерзанные бамбуковые изгороди; столы, стулья, мотоциклы и коляски моторикш плавают в затопленных холлах немногих уцелевших зданий, среди них я узнаю пустые глазницы отеля Great Garuda. Ужас. Боль. Журналисты суют микрофоны в лицо франкоговорящим туристам на разоренной площади, приводят последние данные: около пятидесяти спасшихся! Эта цифра оскорбляет меня: какая малость в сравнении с тысячами погибших индонезийцев, с десятками тысяч оставшихся без крова! Затем журналисты оставляют в покое людей и переходят к новостям об организации международной помощи пострадавшим от бедствия: беспрецедентная солидарность… участие неправительственных организаций… комитеты и творческие объединения…
Я не сразу услышала, как Оливье вошел в кухню. Замечаю его, только когда он открывает холодильник, чтобы взять бутылку воды. Он весь в поту, волосы цвета черного дерева и ясеня (другие сказали бы проще: с проседью) запорошены опилками. Я всегда любовалась красотой Оливье в тот миг, когда он выходил из своей мастерской, еще не приняв душ, не превратившись в обычного человека, который валяется на диване, почитывая газету. В тот короткий миг, когда мой повелитель дерева покидает свой заповедный мир, еще не вернувшись к банальной действительности.
Стоим вместе перед телевизором, не отрывая глаз от экрана. Со вчерашнего вечера, после моего возвращения из Барселоны, мы едва перекинулись несколькими словами. Оливье молча убрал осколки стекла и снежные хлопья до того, как вернулась Марго. Когда он поднялся в спальню и лег в постель, мы оба рассыпались в извинениях. Я признала, что, бросив их в аэропорту без всяких объяснений, поступила как неразумная, капризная девчонка. Оливье признался, что очень сожалеет о моей коллекции, что он вел себя как последний дурак, и теперь мне придется снова летать по всем миру, чтобы восстановить ее.
– Я был не в себе, Натали. Потому что люблю тебя. Я люблю тебя.
Мы не очень-то много говорили, больше целовались. И утром окончательно простили друг друга. Несмотря на терзавшие меня вопросы. Несмотря на мои подозрения…
– Мне кажется, в Джакарту не выпустят ни один пассажирский самолет, – говорю я, глядя на кадры растерзанного острова.
Оливье потрясен жестокостью природы. Когда люди забывают про убийства, за это берутся стихии. И я догадываюсь, что мысленно он сравнивает коварный климат тропических зон планеты с мирной гармонией нашего райского уголка, старой спокойной реки, округлых холмов, крепкого дома и дружной супружеской пары.
13:06
– Надеюсь, – отвечает он, – очень надеюсь. Наша планета сошла с ума.
В репортаже подробно сообщают о доставке в Джакарту продуктов, бутилированной воды и прочих необходимых вещей – их загружали с помощью лебедок в тяжелые транспортные военные самолеты Я уже собираюсь сказать: Вот видишь, Оли, в кризисных ситуациях в районы бедствия посылают солдат, а не стюардесс, – как вдруг у меня в кармане звонит мобильник.
Лора!
Я так быстро нажимаю на кнопку, что не успеваю ни вздрогнуть, ни подготовиться.
– Папа рядом с тобой?
У Лоры ледяной тон. Как будто говорит не моя дочь, а медсестра, бездушная и безжалостная, как скальпель.
– Д-да…
– Тогда отойди куда-нибудь, мама. Отойди подальше.
Оставь от себя мне чуточку:
Твой смех – на одну минуточку,
Голосок – на часок,
Взгляд-огонек – на денек,
Грудки-малютки – на сутки,
Остальное – на двое.
И может, тогда ненароком
Останешься тут вся скопом.
461999
Триста номеров отеля Great Garuda в Джакарте почти все одинаковы: в каждом кровать king size, письменный стол полированного дерева с инкрустацией, стенное зеркало напротив душевой кабины, панорамное окно.
Однако, когда стоишь перед огромным окном, возникает стойкая иллюзия, что ты – единственный и неповторимый в этом мире. Как я люблю это ощущение: ты озираешь сверху весь город, видишь каждый его огонек, каждую тень, каждое движение крошечных существ там, внизу, и тебе чудится, будто ты можешь повелевать, дирижировать всем этим, словно невидимый, своенравный хореограф.
– Я часто думаю – куда они бегут, все эти люди?
Стою у окна номера 248 отеля Great Garuda, закутавшись в гостиничный махровый халат небесно-голубого цвета с золотыми узорами. Его можно купить за восемьдесят долларов. И он стоит этих денег. Никогда еще у меня не было такого уютного халата. Я говорю одна, боясь взглянуть на Илиана. Впереди, за окном, возвышается Монас[120], – чудится, что обелиск совсем рядом, рукой подать. Изящество этой длинной белой свечи, всаженной в гигантский бетонный подсвечник, резко контрастирует с окружающим ее лесом массивных башен разных форм и высоты, с тысячами – а может, и миллионами – окон; внизу между ними змеятся потоки машин, идущих в сторону моря.
Вот так я и провожу свои ночи, Ил, – любуясь городами. Выбираю какое-нибудь освещенное окно или люкарну и пытаюсь представить себе, как там живут люди. Слежу за случайной машиной, за силуэтом человека, выходящего из метро или ожидающего автобус. Придумываю ему судьбу. Куда он едет – к себе домой? Откуда – с работы? Здесь скрещиваются тысячи, десятки тысяч жизней. Как в рое светлячков. И у каждого своя история. Да и я сама – всего лишь мелкая мошка у этого освещенного окна, за которой, возможно, тоже кто-то наблюдает. Или никто не наблюдает. Такова моя жизнь, Ил. Моя прежняя жизнь. Сидеть и ждать в гостиничном номере в Индонезии, Австралии, Чили. Жить в разных часовых поясах. Искать сон и не находить его. Слушать музыку, лежа на кровати и глядя в потолок, на мигающий глазок дымоуловителя. Такой же, как во всех других отелях мира. Потом, когда становится совсем невмоготу, встать, выкурить сигарету у окна, проводить глазами еще пару-тройку светлячков и снова лечь в постель. Надеясь, что удастся заснуть. Вот такая у меня была жизнь до этого, Ил. И такая же будет после.
Слезы текут непрерывно. Я их не сдерживаю. И не вытираю. Только откидываю прядь, которая застит мне взгляд, чтобы им не за что было зацепиться. Илиан лежит на кровати. У него тоже заплаканные глаза, такие же красные, как мигающий огонек на потолке. Ил чересчур сильно тер их своими длинными волосами, чтобы осушить слезы. Его влажные кудри рассыпались по плечам. Ил похож на Христа, или на Иоанна Крестителя, или на любого другого из сонма прекрасных и хрупких женоподобных святых. Никогда еще ни один мужчина не одаривал меня слезами. Я ни разу не видела плачущим ни своего отца, ни даже Оливье. Сегодня вечером у меня премьера… Думаю, что других «представлений» не будет. Никогда…
В последний раз сжимаю Илиана в объятиях. В последний раз его взгляд устремлен на меня. В последний раз я не чувствую себя ни матерью, ни супругой, ни добычей – только женщиной. В последний раз сознаю, что я красива, независима, бессмертна, что живу трепетным чувством любви, в полном согласии с моими самыми потаенными желаниями. В последний раз наступает парад планет, когда все они выстраиваются в ряд, когда Вселенная внезапно обретает божественную гармонию и все, что есть в мире, от бесконечно великого до бесконечно малого, ласкает каждый миллиметр моей кожи, согревает каждую капельку моей крови, каждую клеточку моего сердца. В последний раз чувствую себя свободной, в последний раз мы занимаемся любовью.
Плохо занимаемся. Слишком озабочены тем, чтобы все было идеально. Слишком торопимся. Слишком боимся бездны, которая разверзается у нас под ногами. Мы впиваемся друг в друга. Как изголодавшиеся звери. Номер 248 в отеле Great Garuda. В панике после нескольких сообщений, которыми мы обменялись.
Моему мужу все известно. Мне на это плевать. Я хочу тебя увидеть, еще раз увидеть. В последний раз, Илиан! В последний раз!
Я лечу в Джакарту. Не раздумывая. Я не оставила выбора Оливье, как и Илиану. Я не могла смириться с тем, что больше не увижу его.
В последний раз…
Я считала себя сильной, я считала, что это наилучшее решение, никакого другого не было, просто унести с собой воспоминание о последней ночи, о последнем поцелуе – так навещают в последний раз тех, кого любят и кому предстоит умереть. Сохранить последнее объятие, сберечь последнее слово, унести с собой последний вздох.
Наилучшее решение? Или наихудшее? Или единственно возможное?
– На что она будет похожа, Илиан, на что будет похожа моя жизнь без тебя?
Илиан не отвечает. Но я знаю ответ.
Ни на что, Илиан. Ни на что.
Немая мольба сжимает горло. Мольба, вот уже три дня неотступно звучащая во мне.
Если ты попросишь, чтобы я уехала с тобой, Илиан, я уеду. Только попроси остаться с тобой, Илиан, и я останусь. Я на все была бы способна, если бы ты меня попросил, умолил согласиться. Даже если бы ты наплевал на Оливье, прокричал мне в лицо, что он меня не стоит; даже если бы ты отринул Лору, убедив, что нельзя тратить свою жизнь на ребенка – ребенка, который через десять лет будет вытирать об тебя ноги, а через пятнадцать и вовсе бросит. Будь Илиан другим – негодяем, эгоистом, ревнивым любовником, – он сумел бы уговорить меня остаться с ним, забыть о семье. Но разве тогда я бы его полюбила?!