о-то скребся.
Я делаю несколько шагов, нажимаю на ручку, открываю дверь – и тут же захлебываюсь кашлем от удушливого запаха газа.
Но меня больше пугает не это.
Я подавляю рвотный позыв.
В комнате стоит кровать, а на ней – тело. Тело, которое я узнаю.
Шарлотта.
Связанная. С кляпом во рту.
Улисс толкает меня в спину, я замечаю на паркете маленький камешек, задеваю его ногой, и он летит под кровать. Мой камень времени?
Я оборачиваюсь. Улисс стоит на пороге, заполнив собой весь дверной проем. Его револьвер по-прежнему нацелен на меня.
– Что она здесь делает? Ты… Ты ее…
– Нет, уверяю тебя, она просто слегка задохнулась, оттого что двигалась. Брызнешь ей воды в лицо, похлопаешь по щекам, и она очнется. А меня извини, я должен вас оставить. Мне пора в больницу, к Илиану. Буду сидеть у его постели, пока все не кончится.
От запаха газа у меня кружится голова. Я уже ничего не понимаю. Громко кричу. Шарлотта вздрагивает, но не открывает глаза.
– Объясни мне, по крайней мере, при чем тут она?
Улисс не отвечает. Он занят: набирает номера на моем смартфоне. Похоже, его сейчас занимает одно: кто первым бросится мне на помощь. Оливье? Лора? Или Марго? Кто взорвет этот дом?
– Черт подери, Улисс, что тебе сделала эта девочка?
И тут я замечаю один из постеров, приклеенных к стене. С группой Tokio Hotel…
Улисс наконец-то снисходит до ответа:
– Если ты меня внимательно слушала в машине, то, наверно, помнишь мои слова об этой песне: «Только три человека были в курсе». Не двое, не только ты и Илиан. А трое…
Tokio Hotel. Black Eyed Peas. The Pussycat Dolls. И эта фамилия – Ривьер. Я не понимаю. Не хочу понимать. Не хочу в это верить.
– Ты помнишь, Натали? Помнишь тот первый раз, когда ты меня увидела в «Метрополисе»? Тогда я ничего у тебя не просил. Это ты – ты сама дала мне обещание!
541999
Лучи прожекторов, теперь изумрудно-зеленые, разрисовывают узорными тенями торс Илиана. Подчеркивают его грудные мускулы, удлиняют бицепсы, затемняют шейные вены. Илиан навис надо мной. Его губы блуждают от моего лица к шее, от висков к кончикам грудей. Я лежу пленницей в его объятиях, в самой сексуальной из тюрем. Его живот упирается в мой, ноги обвиты моими ногами, и только его член не проникает в меня. Я чувствую, как он трется о мой лобок, давит на него, потом тело приподнимается и снова приникает к моему. Между двумя поцелуями Илиан мне твердит:
– Оставь мне себя немножко. Ведь я не могу сохранить тебя всю. Ведь мы никогда больше не увидимся.
Мой живот горит. Моя кровь вскипает. Мои мысли – выжженные земли.
Что я могу тебе оставить, господи боже мой? Не могу же я раздвоиться.
Скажи, Илиан, скажи мне, чего ты хочешь?
Мои глаза умоляют, лучи окрашивают их в зеленое, никогда уже они не будут ясно-серыми. Илиан целует мои веки. Я раскрываюсь, и он наконец с упоительной нежностью проникает в меня. И я слышу его шепот, едва различимый, еще более тихий, чем мои первые вздохи наслаждения.
– Ребенка. Подари мне ребенка.
Потом Илиан замирает. Просто остается во мне, неподвижный и напряженный. И взгляд его тоже останавливается. Слова излишни, я уже знаю, что это означает.
Ни одна женщина в мире на такое не способна. Потому что для этого нужно любить так, как никто и никогда не любил.
Я не отвечаю. Да и что тут ответишь?! Илиан снова шепчет, еще тише, еще нежнее:
– Если бы ты попросила, я бы сделал это для тебя.
И я знаю, что это правда.
Он кладет голову мне на грудь.
Мужчина может сделать это. Сделать ребенка женщине, заранее обещав, что никогда не увидит его. Просто будучи уверенным, что этот ребенок существует, живет где-то. И что некогда любимая женщина его воспитает.
Женщина может попросить об этом. Вернее, может осмелиться попросить, ничего не требуя взамен. Родить ребенка – одной. Чтобы легче было перенести разлуку с любимым человеком, которого нужно отпустить. У нее останется крошечное существо, которое нужно растить. Частица ее любимого. Да, мужчины поступают так, соглашаются с этим, более того – иногда и гордятся. Гордятся тем, что оставили частицу себя женщине, которая воспитает ребенка лучше, чем отец, и у которой хватит любви за них обоих.
Голова Илиана давит мне на грудь. Упругий член Илиана словно заснул во мне.
Но может ли женщина согласиться на такое?! Ведь это ей придется уехать. Оставив младенца любовнику. Чтобы от самой прекрасной любви на свете родился самый прекрасный ребенок.
Ребенок, которого она не будет растить. Которого отдаст. Которого никогда больше не увидит.
Ты прав, Илиан. До сих пор ни одна женщина в мире не делала подобного. Ты безумец, самый безумный из всех мужчин.
Я думаю, что следующие слова вырвались прямо из моего сердца. Мне кажется, я даже не произнесла их вслух, но Илиан, прильнувший к моей груди, уловил возникший в ней ответ:
– Я это сделаю, Илиан. Сделаю для тебя.
Опершись на локти, Илиан осторожно приподнимается с моей груди. Теперь только наши животы слиты воедино. Он волнообразно движется на мне. Я вцепляюсь в него. Сила Илиана проникает в самые потаенные мои глубины.
Я знаю, что Илиан будет замечательным отцом. Знаю, что наша любовь достойна этого дара. Знаю, что меня ждут адские муки, что я всю свою жизнь буду тосковать по этому ребенку, живущему вдали от меня. Но если я не подарю его Илиану, наша любовь умрет и я весь остаток жизни буду сожалеть об этом. Отсутствие… я готова оплакивать отсутствие. Но не пустоту.
Мои мысли устремлены к звездам. Стены комнаты покрываются серебряной изморозью. Меня захлестывает волна наслаждения. Свободного от всего. Словно какая-то часть меня уже принадлежит любовнику, который извергается в мое чрево. То, о чем он просит, не так уж сложно для «воздушной» женщины вроде меня. Мне достаточно будет еще и еще любить Илиана все последующие дни, а потом укрыться где-нибудь далеко, на несколько месяцев. Чтобы родить ему ребенка. И расстаться, уйти безвозвратно. Навсегда.
Илиан налег на меня всем телом. Сейчас он настолько же тяжел, насколько я невесома. Словно я уже избавилась от гнета своей ответственности. Мы долго лежим молча. И мне вдруг становится страшно: что, если Илиан отступит? Что, если он от всего откажется, пожалеет о содеянном? Теперь уже настаиваю я:
– Я подарю тебе ребенка, Илиан. Обещаю. Самого красивого на свете. А потом мы больше никогда не увидимся. Никогда не будем подавать друг другу вестей. Иначе это будет слишком больно. Слишком жестоко для нас обоих. Слишком жестоко для него.
– Для нее, – шепчет Илиан.
Для нее?
И я улыбаюсь. Я чувствую, что переживаю самый прекрасный миг моей жизни. Волшебный вечер, после которого начнется бесконечное отчаяние.
– Ты уверен, что будет девочка?
Илиан тоже улыбается. Я обожаю морщинки, которые собираются в уголках его глаз.
– Уверен! Я сказал неправду: мне хочется, чтобы ты мне оставила много себя, а не чуточку.
Он пристально, неотрывно рассматривает мои глаза, мои волосы, нос и губы, заостренный подбородок. И я понимаю, что он пытается представить себе лицо девочки, которая меня заменит. Которая будет моей копией.
– Много от тебя, – повторяет Илиан. – И немножко от меня.
– Или наоборот: много от тебя и поменьше от меня?
Илиан легонько покусывает меня за ухо.
– Или ничего от нас, но много от моей сибирской бабки, которая была горбатой бородатой карлицей.
Я хохочу. А Илиан уже снова твердеет во мне.
– Ты знаешь, как назовешь ее?
Он кивает:
– Да… О да… Она будет носить имя нашей первой встречи.
Порой я мечтаю,
Когда все танцуют кругом.
Приходи ко мне, робкая моя принцесса,
Мы будем грезить вдвоем.
552019
Я вспоминаю, как Роберт Смит отложил гитару и спел, почти а капелла: «Порой я мечтаю…» Все зрители, кроме нас, с первого до последнего ряда, танцевали.
А я – маленькая робкая принцесса – не осмеливалась.
Мой рыцарь тоже.
Мы дрожали при мысли о том, что нас ждет. Впереди открывалась дорога, но мы не знали, куда она ведет.
Наш союз. Наша разлука. Твое решение.
Все началось с песни. С одной из самых прекрасных в мире – так говорил Илиан.
Шарлотта… Charlotte Sometimes.
При первых ее словах я схватила Илиана за руку. Эти слова они взяли из книги Пенелопы Фармер «Шарлотта порой» – той самой, которую Илиан читал в самолете, в первый день нашего знакомства.
Шарлотта… Шарлотта навечно.
Как я могла не догадаться?!
Потому что не хотела представлять тебя – ни маленькой, ни большой, ни белокурой, ни темноволосой, ни тоненькой, ни пухленькой?
Потому что не хотела угадывать цвет твоих глаз?
Потому что не хотела знать, каким именем Илиан окрестил тебя?
Потому что мне было бы слишком больно, если бы у меня в голове запечатлелся твой образ, твое имя, – ведь ты-то ничего не знала о своей маме, о маме, которая бросила тебя через семь дней после твоего рождения в той брюссельской клинике, где я сняла палату, приехав из Индии.
Шарлотта лежит на кровати. В забытьи.
А я вспоминаю. Вспоминаю все, с начала до конца, Шарлотта. Твой первый плач, твое первое кормление, мой последний поцелуй на твоем младенческом личике, перед тем как оставить тебя на руках твоего папы, потому что Илиан был единственным человеком в мире, кто мог отныне беречь и растить тебя, моя маленькая робкая принцесса.
Твой папа. И иногда твой крестный.
Я вспоминаю, как Улисс отказывался впустить нас за сцену «Метрополиса», на концерт «Кью», а потом наконец дал себя уговорить, сказав: Запомните: я над вами сжалился только потому, что давно не видел таких пылких влюбленных