Значит, они съехались сюда, чтобы присесть на кровать рядом со мной, с обеих сторон. Роберт Смит оглядывает собравшихся на сцене, словно проверяя, все ли тут, и прикасается к клавишам.
Шарлотта берет меня за правую руку, Нати сжимает левую.
Три ноты.
А потом его голос. Он поет по-английски, но мой мозг – испуганный, свихнувшийся – синхронно переводит эти слова на родной язык:
Когда новый день наконец займется,
Когда тот, кто спал, на заре проснется…
Не могу понять, жив я или уже умер.
Прожектора освещают Пола Маккартни, от его голоса сотрясаются стены.
И ранняя птица в небо взовьется
В лесу, где встретили мы рассвет…
И тут вступает Брюс Спрингстин:
Бесследно растает наш легкий след.
Первый ряд расступается. У Боба Дилана удивленный вид, хотя и не такой удивленный, как у меня! Мое тело вздрагивает, когда он мурлычет вполголоса, словно исполняет классический американский фолк-рок:
Оставь мне себя немножко.
И все остальные подхватывают:
Пусть не целый цветок, хоть один лепесток…
Неужели я действительно написал эти слова, сочинил эту музыку?!
Шарлотта и Нати крепко сжимают мои руки.
Значит, я еще не умер.
Карлос, Кейт, Марк, Брайан, Дэвид и Джефф импровизируют рефрен моей песни на шести гитарах – тот самый рефрен, который я сочинил экспромтом, а затем повторял столько раз. Тысячу раз.
Толпа подхватывает и поет его во весь голос – в Париже, в Токио, в Джакарте, в Лос-Анджелесе, в Барселоне и Монреале – так слаженно, словно миллионы людей знают эту песню наизусть, словно она навсегда вошла в их сердца. Моя музыка. Мои стихи.
Когда наш остров в пучину канет,
Когда гроза нас в полете застанет…
Если я еще жив, то знаю одно: теперь могу умереть спокойно. Мой взгляд затуманен слезами, как глаза Шарлотты и Нати. Теперь я уверен: это самый прекрасный день в моей жизни.
Оставь мне себя немножко:
Искорка взгляда – уже награда,
Го́лоса звук – спасенье от мук,
Слеза на мгновенье – почти извиненье,
Взмах руки на прощанье – почти обещанье.
В конце концов, я, может быть, сочинил шлягер, который будут бесконечно исполнять в раю?
Оливье пробует переключиться на другую программу. Безуспешно. По всем каналам передают одно и то же.
Оливье выключает телевизор, встает и кладет пульт на журнальный столик. Наверно, он единственный, кто не смотрит концерт сегодня вечером.
Дом окутывают мягкие сумерки.
Оливье выходит в сад, долго любуется террасой с полом из дерева ипекакуаны, ступенями, отделанными падуком[138], палисандровыми перилами, потом спускается к Сене. Окидывает взглядом реку, замечает вдали что-то вроде ивовой корзинки, плывущей по течению, которое выбрасывает ее на противоположный берег. Наверняка гнездо лысухи, подмытое волной. Джеронимо с нетерпением ждет для своих птенцов хлебных крошек, и Оливье рассеянно бросает их в гнездо.
Его раздражает, что белые камешки у подножия кирпичной стенки, служащей плотиной, выложены неровно. Оливье ненавидит беспорядок. Он не может пройти по саду, не вырвав по дороге пучок травы, показавшийся ему слишком высоким, не подобрав сухой лист, залетевший на аллею, не убедившись, что камешки у стены выложены идеально ровно и в этот ряд не затесался никакой серый булыжник, сам собой прикатившийся в его владения. Оливье наклоняется, тщательно выравнивает вереницу камней и, убедившись, что все в порядке, провожает взглядом ласточку над холмом Двух влюбленных, которая улетает вдаль. А потом возвращается.