а сошла.
— Боже, — рассмеялся он, — а ты коварна!
Заиграла песня «Скоро ли наступит сейчас?». Я вскочила и начала подпевать, по-своему переиначивая слова:
— «Я — королева и наследница / Вульгарного и преступного бесчувствия. / Я королева и наследница / Богатств, которых нет. — Я увеличила громкость и запела громче: — Закрой-ка рот. / Как смеешь говорить, / Что я все делаю неправильно? / Я — человек и не нуждаюсь в любви, / В отличие от всех остальных!»
Дэвид ухватил меня за талию и усадил к себе на колени. Внимательно посмотрел мне в глаза:
— Ты правда так думаешь? Насчет любви?
Я растерянно взглянула на него. По правде говоря, я и сама не знала. Мне было известно, что девочки в школе и герои фильмов рассуждают о любви как о жизненной силе, о чем-то, без чего просто невозможно быть счастливым. Но я никогда этого не понимала. Для меня любовь была чем-то вроде красивых платьев на безжизненных манекенах за толстым стеклом в витрине универмага. Я, конечно, замечала, когда другие были влюблены, и понимала, что это для них важно. Мама всегда радовалась, когда ее приятель приезжал в город. Фильмы с романтическим хеппи-эндом были самыми популярными. Но лично я не видела в любви для себя особой пользы. В теории идея казалась отличной, но на практике выглядела чем-то вроде взаимовыгодной сделки, требующей готовности соответствовать правилам «нормального» человеческого поведения, а меня это не устраивало.
Дэвид толкнул меня локтем, ожидая ответа.
— Не знаю, — честно призналась я. — У меня никогда не было… желания, — выпалила я. — Я не испытывала потребности в любви.
Я приготовилась увидеть разочарование в его глазах, но мой ответ, кажется, его впечатлил.
— Как интересно, — проговорил он.
— Интересно? — удивленно спросила я. — Почему?
— Потому что ты совсем не такая, как все, — ответил он. — Ты можешь объективно рассуждать о вещах, которые большинство из нас не в силах контролировать. Например, как ты сказала, ты понимаешь, что любовь — это важно, ты можешь радоваться этому чувству, но, поскольку не испытываешь в нем потребности, оно не управляет твоей жизнью. «В отличие от всех остальных», — пропел он.
Я задумалась. На ум снова пришел аргумент Джессики Рэббит: а что, если «плохие» качества моей личности вовсе не плохие? Что, если я просто другая? Я давно уже об этом думала, и неслучайно.
Всю свою жизнь я пыталась скрывать свое истинное «я». Я не анализировала его и не пыталась понять, а просто скрывала. Отрицала и подавляла. И только недавно вдруг решила поступить прямо противоположным образом. Я показала Дэвиду свое истинное лицо, и он не захотел ничего менять. Он принял меня. В отличие от всех, кого я встречала, он, кажется, понимал меня. Мало того, я нравилась ему такой, какая есть. Это тоже было для меня в новинку. Хотя я никогда себя не осуждала: мне просто не приходило в голову себя оценивать, — я догадывалась, что качества, отличающие меня от остальных, едва ли достойны похвалы. Но теперь я начала переосмыслять эту установку.
Бежали недели, и постепенно я пришла к выводу, что, несмотря на свою «инаковость», я тоже человек и имею ценность; более того, я могу стать хорошим человеком. Ведь Дэвид, кажется, в этом не сомневался. А он был самым классным и лучшим из всех, кого я знала. И не запрещал мне «мелкие пакости». Более того, сам вызвался в них участвовать.
— Ничего не выйдет, — в отчаянии выпалила я.
День близился к вечеру, и мы с Дэвидом улизнули с урока рисования и пошли искать дверь, обозначенную на чертежах. Прежде нам не удавалось ее найти, но мы поняли почему. Дверь находилась посередине огромной коммерческой кухни, за внушительным посудным шкафом, занимавшим полстены.
— Мы в жизни его не сдвинем, — сказала я, опустилась на пол и посветила под шкафом фонариком. Хотя с моего места обзор был недостаточный, я все же заметила нечто, весьма напоминающее низ узкой деревянной двери. — Дэвид! — взволнованно прошептала я, выкручивая шею, чтобы лучше рассмотреть. — Она там!
Он не ответил. Он сидел в углу комнаты и разглядывал что-то у себя на коленях. Я посветила в его сторону фонариком.
— Дэвид! — снова прошептала я, на этот раз громче. — Слышишь? Я вижу дверь!
— Ш-ш-ш, — ответил он. В руке он держал швейцарский армейский нож, с которым никогда не расставался. — Я режу фетр.
— Что это значит? — я раздраженно выдохнула. — Нам некогда!
Дэвид оттолкнулся от пола, встал и подошел к шкафу. Оценил его размеры, навалился и слегка качнул его назад.
— Помоги, — велел он, — подержи вот так.
Я встала и стала держать шкаф.
— Все очень просто, — объяснил он, опустившись на колени. — Ткань уменьшит трение.
Я смотрела раскрыв рот, как он подкладывает мягкую ткань под ножки шкафа. «А он умен, — подумала я. — И находчив». Каждое лето Дэвид работал грузчиком в отцовской компании грузоперевозок в Бостоне и, видимо, научился двигать тяжести. Вообще мне казалось, что он умеет все.
Наши способности хорошо друг друга дополняли. Я могла наврать с три короба или умыкнуть чужой бумажник, а Дэвид разбирался в истории, науке и прекрасно решал практические задачи.
«Мы как инь и ян», — подумала я, наблюдая за тем, как он возится с ножками. Он нарезал фетр на маленькие, почти невидимые квадратики. Их можно было заметить, только если вглядеться в ножки. Он подошел к шкафу сбоку и сдвинул его. Тот легко отодвинулся. Мы увидели стену, а в стене, как и показывали чертежи, оказалась дверь.
Я восторженно взглянула на Дэвида и осторожно повернула дверную ручку до щелчка. Дверь открылась, петли громко скрипнули. Мы замерли в ожидании: вдруг кто-нибудь услышал? Убедившись, что все чисто, протиснулись в дверь и очутились в полной темноте. Я включила фонарик.
Как мы и предполагали, за дверью находилась старая крутая каменная лестница, ведущая куда-то вниз. А там, на темной лестничной площадке, виднелся еще один дверной проем; он был весь покорежен, будто свирепый великан сорвал дверь с петель и отбросил в сторону.
— Жуть какая, — прошептал Дэвид. Я улыбнулась. Мы осторожно спустились, пролезли в сломанный проем и очутились в огромном помещении с каменными стенами величиной, наверно, с весь первый этаж дома. Я осветила его фонариком, и мы ахнули: в углу виднелась арка, заложенная толстым слоем кирпича. Вдоль арки тянулась тяжелая чугунная цепь. Я бросилась туда и провела рукой по красным кирпичам. Эта часть стены выглядела новее, чем остальные стены в подвале. «Наверно, это и есть вход в тоннель», — подумала я и шагнула назад.
— И даже если нет, — пробормотала я вслух, — я всем скажу, что это он.
Дэвид подошел ко мне, крепко обнял и воскликнул:
— Ну ты даешь! Ты это сделала! — Он развернул меня к себе лицом и добавил: — Ты нашла тоннель!
А потом он меня поцеловал.
Он застиг меня врасплох, и я резко вдохнула, что усилило вкус поцелуя, который напоминал терпкий темный шоколад с примесью табака. Я ощутила… пожалуй, самым подходящим словом был бы «голод». Я не могла насытиться, я жаждала… Чего? Я не знала. Я обняла его за шею. Его кожа была теплой. Он прижал меня к груди, и мне захотелось забраться ему под футболку. Потом я уронила фонарик, и мы оказались в темноте.
Эта вылазка в подвал стала первой из многих. В последующие недели я спускалась туда при каждом удобном случае, исследовала громадное помещение и изучала каждый квадратный дюйм, считая подвал своей территорией. Я проводила там целые вечера, наслаждаясь одиночеством. Иногда Дэвид ходил со мной, но обычно я была одна. Больше всего мне нравился небольшой альков перед входом в тоннель. Я даже притащила вниз стул и маленький столик и обустроила себе комнату отдыха. Я включала плеер и слушала джаз с фонариком.
Я открыла для себя джаз еще в начальной школе, когда мы с родителями ездили в отпуск. У отца была маленькая отпускная квартира в Новом Орлеане на втором этаже старинного здания во Французском квартале. Навещая бабушку с дедушкой в Миссисипи, мы заезжали в этот знойный южный город. Мне там очень нравилось, особенно ночами. Мы с Харлоу спали в одной комнате, ее балкон выходил на улицу Декейтер. Дождавшись, когда все уснут, я выбиралась на балкон и впадала в транс от звуков блюза из ночных баров.
Я решила, что джаз — моя самая любимая музыка. Во Вселенной, где все казалось упорядоченным, джаз жил своей жизнью. Хаотичные ноты не переносили меня в прошлое и не заставляли грезить будущим. Они прочно удерживали меня в настоящем, не подчиняясь никаким закономерностям и правилам, совсем как я.
В секретном подвале, как в джазе, тоже отсутствовали правила и внятная структура. Несколько раз спустившись туда, я поняла, что под землей мне намного комфортнее, чем наверху. Мне особенно нравилось время обеда: я сидела под полом общей гостиной и подслушивала чужие разговоры. «Я как привидение», — думала я. Мой новый парень был такого же мнения.
— Ты как привидение, — дразнил меня Дэвид. — То здесь, то тебя уже нет. — С тех пор как обнаружили тоннель, прошло несколько недель; мы гуляли в парке. — Почему тебе так нравится в подвале?
— Я там отдыхаю, — ответила я. — И мне нравится быть невидимкой. — Мы лежали на пледе, я листала книги из библиотеки, надеясь найти в них какую-нибудь информацию про тоннель.
— Ты часто это повторяешь, — заметил Дэвид. — Почему тебе это нравится?
— Потому что невидимкам не надо беспокоиться, что их посчитают странными, — честно ответила я. — Мне спокойнее, когда меня никто не замечает, ведь тогда я могу быть собой.
Дэвид нахмурился.
— Но со мной ты не прячешься, — ответил он. — Я тебя замечаю. — Он склонил голову набок и вопросительно посмотрел на меня. — Со мной тебе тоже беспокойно?
— Нет, — улыбнулась я, — но ты уникум.
Дэвид не ответил, а я снова засомневалась, не сболтнула ли лишнего.
— Посмотри книги, — бодро проговорила я, меняя тему. — Тебе понравится. Твоя любимая тема.