Доктор Слэк задумалась и согласно кивнула:
— Интересное наблюдение.
Я достала из сумки заметки:
— На лекции вы говорили, что у многих психических расстройств бывают спектры, так? Вот здесь у меня записано. Например, существует аутистический спектр. В некоторых случаях симптомы более проявлены, в других — менее.
— Это так.
— А что, если с социопатией то же самое? — спросила я. — Что, если лишь некоторые социопаты — малая часть — находятся в проявленной части спектра, а до полиции и исключения из школы доходит не у всех?
— Ты намекаешь, что есть социопатический спектр?
— Да.
— Такого я еще не слышала, — с улыбкой ответила она. — Уникальная теория. Зато мы определили тему твоей курсовой.
Но я еще не закончила.
— А как вам это? — спросила я, снова порылась в сумке, достала книгу «Под маской здравомыслия» и открыла ее в том месте, где перечислялись черты психопатической личности. — Это книга про психопатов, — я постучала по странице, — но библиотекарша сказала, что раньше эти критерии использовали для диагностики социопатии.
— Да, — ответила доктор Слэк, — это действительно так.
— Но я не понимаю, — сказала я, — в чем разница?
— В биологии, — отвечала профессор. — По крайней мере, так считают исследователи. Психопаты, предположительно, страдают от аномалий мозговой деятельности. Поэтому они раз за разом совершают одни и те же ошибки. Биологическая неспособность извлечь урок из наказания, отсутствие угрызений совести и даже чувство тревоги. Но социопаты — они другие. Хотя их поведение столь же дурное, как у психопатов, считается, что социопаты больше способны эволюционировать. И причина их проблем скорее в среде, чем в мозге. — Доктор Слэк пожала плечами. — Это одна из теорий. Но ученые так и не пришли к согласию.
— А вы когда-нибудь читали о так называемом «социопатическом напряжении»? — спросила я. — Я читала, что социопаты испытывают внутреннее напряжение, — соврала я, — похожее на усиливающееся давление. И единственный способ от него избавиться — сделать что-то плохое.
Доктор Слэк потянулась за ручкой.
— Как интересно, — проговорила она. — Где ты такое прочитала?
— Не помню, — я пожала плечами. — Может, это и есть та подсознательная тяга, о которой вы говорили в классе? Навязчивое желание социопата испытать хоть какие-то чувства? Если так, похоже, что деструктивное поведение социопатов мотивировано теми же побуждениями, что и повторяющиеся действия пациентов с ОКР. — Я замолчала и добавила: — Что скажете?
— Знаешь, теперь я вспомнила, что читала одно исследование о социопатии и повышенной тревожности, — ответила она. — Очень интересный материал для изучения. Любопытно узнать, есть ли связь с антисоциальным поведением.
«Стресс беспомощности», — подумала я.
— Но, думаю, тревожность свойственна только социопатам — психопаты вряд ли ее испытывают. Известно, что психопатия исключает психоневротические проявления. По крайней мере, по перечню Клекли.
— А как отличить социопата от психопата? — осторожно спросила я. — Есть тест или?..
Профессор кивнула.
— Да, — ответила она. — В клинической диагностике используется чек-лист на психопатию, если доктор подозревает, что имеет дело с психопатом.
— Что за чек-лист?
— Его еще называют тестом на психопатию, — она указала на книгу «Под маской здравомыслия». — Критерии взяты из этой книги, кстати. Ключевой критерий — отсутствие угрызений совести. Но социальные эмоции тоже играют роль.
Я растерянно нахмурилась:
— Что вы имеете в виду?
Она встала и подошла к одному из книжных шкафов, стоявших около ее стола:
— Помнишь, в классе мы говорили о Плутчике? И первичных эмоциях?
Конечно, я помнила. Роберт Плутчик был психологом, который идентифицировал восемь фундаментальных чувств. Он назвал их первичными эмоциями: гнев, страх, печаль, брезгливость, удивление, предвкушение, доверие и радость. Я хорошо помнила день, когда нам о них рассказали. Я записала эмоции на бумаге и позже заставила себя сопоставить каждую из них со своими внутренними ощущениями. Все эмоции из списка у меня присутствовали, поэтому я испытала облегчение.
— Да, — кивнула я, — каждый человек рождается с набором первичных эмоций.
— Точно, — продолжила профессор, — даже психопаты. Эти эмоции автоматические, врожденные. — Доктор Слэк взяла с полки папку и вернулась к столу. — Но есть другие эмоции, не врожденные. — Она положила передо мной папку и указала на открытую страницу. — Эмпатия, вина, стыд, угрызения совести, зависть, даже любовь — это социальные эмоции, — сказала она. — Они не врожденные, а наученные.
— Ясно…
— У социопатов и психопатов сложности с социальными эмоциями, — продолжила она. — Некоторые ученые считают, что они не в состоянии их испытывать.
— Подождите, — прервала ее я, — совсем не в состоянии или всего лишь испытывают сложности? — Я заерзала на стуле: мне хотелось задать правильный вопрос. — Вы сказали, социопаты не обладают теми же биологическими ограничениями, что психопаты, — добавила я. — Значит, социопаты все-таки могут испытывать эмоции, просто им сложнее? Что-то вроде… трудностей с обучением, но с точки зрения эмоционального интеллекта?
— Расстройство эмоционального обучения? — Доктор Слэк вопросительно на меня взглянула. — Где ты это слышала?
— Нигде. Я просто… я просто предположила, что если физически с социопатами все в порядке, то, может, проблема связана с обучением… И социопатия — что-то вроде дислексии, только проблема не с буквами, а с восприятием чувств.
— Уникальная теория, — задумчиво проговорила доктор Слэк, — но с точки зрения терапии это не так уж важно.
— Как это? — спросила я. — Почему?
Она немного наклонилась ко мне.
— Непросто жить и не испытывать эмоций, — ответила она. — Апатия сильно влияет на психику, хотя эта тема плохо изучена. — Она склонила голову набок и посмотрела на меня. — Только задумайся: мозг миллионы лет эволюционировал не в малой степени благодаря своей способности распознавать и испытывать эмоции. Что происходит, если эта функция отключена? Человек испытывает фрустрацию. Думаю, это похоже на синдром фантомной конечности.
— Не понимаю.
— Такое часто бывает у людей с ампутированными конечностями, — объяснила она. — Возникают ощущения в частях тела, которых больше нет. — Она подождала, пока до меня дойдет, и продолжила: — У социопатов конечности на месте, но нарушены нейронные связи, отвечающие за обработку более сложных эмоций. Эмоции на месте, но до них сложнее добраться. — Профессор подняла брови. — По сути, человек должен испытывать такую же фрустрацию, как при попытке почесать ногу, которой нет.
Я медленно кивнула и вспомнила ощущение напряжения, которое испытывала всю жизнь.
— Фрустрацию, — повторила я.
— Психопаты и социопаты оказываются в одинаковом положении, потому что постоянно ищут способ восстановить нарушенные нейронные связи. Им хочется чувствовать. Поэтому они практикуют деструктивное поведение. Поэтому они опасны. В конце концов апатия становится невыносимой.
— И что случается тогда?
— Срыв, — нахмурившись, ответила доктор Слэк.
Позже вечером я неподвижно сидела одна за письменным столом. С тех пор как я вернулась от доктора Слэк, прошло несколько часов. Солнце скрылось за западными холмами, фонари на проспекте отбрасывали резкие тени на пол и стены, а я безучастно смотрела сквозь стеклянные балконные двери. Меня охватило чувство безысходности.
Я встала, подошла к дверям и открыла их. Балкончик в нашей комнате представлял собой декоративный выступ шириной всего около фута, но я все равно вышла на него, ухватилась за перила и уперлась ногами в уступ.
Мои волосы развевал холодный ветерок, и, пока я там стояла, я обратила внимание, что безнадежность преобразуется во что-то более знакомое.
— Капитуляция, — прошептала я.
Я активно проживала это чувство и вместе с тем была от него отделена. Оно было во мне, но одновременно я как будто наблюдала за ним со стороны. Точно так же я себя чувствовала после того, как заперла девочек в школьном туалете. Мне всегда было любопытно размышлять о том случае. Далеко ли можно зайти с моей неспособностью испытывать чувства? Я, кажется, уже знала ответ на этот вопрос. И вполне могла сорваться.
Я всегда знала, что способна на насилие, хуже того, понимала, что насилие мне приятно. И знала это с того самого дня, как ударила Сид карандашом и испытала прилив эмоций. Искушение причинить боль другому всегда было со мной, как подмигивающий курсор на экране компьютера; оно ждало, пока кто-то нажмет на клавишу. Но я всегда сдерживалась, как с той кошкой в Виргинии. Сопротивлялась, потому что у меня была надежда. А доктор Слэк сказала, что надежды нет.
«Что, если она права? — подумала я. — Что тогда?»
Доктор Слэк, конечно же, была права. Меня утомили эта жизнь и бесконечные попытки испытывать чувства под сокрушительным гнетом апатии. Это состояние соответствовало названию одного из моих любимых альбомов — «Маленькие землетрясения» Тори Эймос. Мои поступки действительно напоминали маленькие землетрясения: с их помощью я пыталась сбросить напряжение и не допустить одного большого землетрясения. Называйте это «нормализацией» или как угодно: контроль за моими симптомами требовал постоянного балансирования света и тьмы, что предполагало непрерывную дисциплину, и я сомневалась, что мне удастся долго продолжать в том же духе без надежды на улучшение.
У всех остальных была надежда. У шизофреников, алкоголиков, пациентов с биполярным расстройством — для них были предусмотрены схемы лечения и группы поддержки. В психиатрическом справочнике было полно заболеваний и описаний типов личности, и у всех, даже самых странных и редких, имелись специфические черты и диагностические критерии. Конкретный диагноз существовал даже для людей, которые ели диванные подушки и канцелярские скрепки. Мы проходили это на занятиях: расстройство пищевого поведения, пика, для таких людей даже работал телефон доверия. Но социопатам звонить было некуда.