шила докопаться до сути и начала посвящать почти все свободное время изучению социопатии, чтобы лучше понять себя и нормализовать свои действия. В конце концов эти семена самонормализации укоренились, так как я поняла — не только в теории, но и на практике, — что не являюсь «плохой» или «неправильной», а просто не такая, как все. Как Джессика Рэббит. И это разграничение сыграло особенно важную роль в моем понимании любви.
Если верить девятому пункту списка Клекли, психопаты неспособны любить, и мне оказалось нелегко с этим смириться. Поскольку до сих пор у меня действительно не было значимых отношений, не считая отношений с членами семьи, я решила, что, увы, этот пункт можно применить ко мне. Но потом я поразмыслила и поняла, что это не так.
«А как же Дэвид?» — подумала я.
Я хорошо помню вечер, когда поняла это, и последовавшее за этим облегчение. Это произошло за несколько недель до весенних каникул. Я сидела в общежитии и читала книгу про психопатов, как вдруг меня осенило.
— Дэвид! — воскликнула я и хлопнула рукой по столу, испугав Кими, которая только что вернулась из душевой. Она вытаращилась на меня. — Дэвид! — повторила я, вскочила, подбежала к ней и опустила ладони на ее все еще мокрые плечи. — У меня был бойфренд, Дэвид! И мы были влюблены! По-настоящему!
Я нарочно кричала громко и преувеличивала свою радость. Мне нравилось пугать Кими. Это приводило меня в какой-то иррациональный восторг.
— Очень хорошо, — ответила Кими.
За месяцы, прошедшие с нашей первой встречи, моя соседка подучила английский. К моему огорчению, она перестала пользоваться Машиной, так как хотела, по ее словам, добиться «полного погружения» в общении с ребятами из общежития. Естественно, она все еще испытывала трудности в общении, особенно со мной. Сейчас ее глаза метались туда-сюда по комнате, будто она пыталась отыскать подручный предмет и дать им мне по голове. Я зажала ее лицо в ладонях.
— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала я. — Психопаты не способны на любовь! Но я однажды была влюблена. Значит, я точно не психопатка! — Я выдержала паузу для драматического эффекта. — Такое облегчение.
Кими сглотнула и кивнула.
— Очень хорошо, — повторила она и скрылась в шкафу, где любила прятаться, когда чувствовала, что на нее «давят».
— Дэвид, — проговорила я, когда она спряталась за зимними куртками, — какие еще доказательства мне нужны?
Это осознание вселило в меня надежду. Если я однажды была влюблена, значит, могу научиться социальным эмоциям. Пусть эти отношения были короткими, но они же имели место быть! Эмоции, которые я испытывала, были настоящими. Мало того, у меня по-прежнему остались чувства к Дэвиду. Несмотря на расстояние и время, мои чувства к нему не ослабели. Мне нравилось о нем думать, разговаривать с ним. С Дэвидом я чувствовала себя нормальной. Поэтому я не переставала с ним общаться.
В первый раз я позвонила ему, поддавшись случайному капризу. Это было через несколько месяцев после лагеря, мне захотелось узнать, чем он занимается, я позвонила, и мы поболтали. Думала, мы проговорим всего пару минут, но тот первый звонок длился несколько часов. После этого мы начали постоянно созваниваться. Дэвид был единственным человеком на свете, с кем я могла одновременно быть честной и чувствовать себя в безопасности. Именно к этому я стремилась в отношениях. Как в первые годы в Сан-Франциско, когда сидела под столом и была счастлива поверять матери свои секреты. Я давно не испытывала этого чувства, я променяла его на безопасность, которую обеспечивала мне ложь, и на то были веские причины. Но, увы, обретя безопасность, я лишилась чувства товарищества, и мне было очень одиноко. В глубине души мне хотелось, чтобы люди видели меня настоящую, чтобы ради чувства безопасности не надо было притворяться. Вот почему мне нравилось говорить с Дэвидом. Я никогда ему не лгала.
— Угадай, что я узнала, — сказала я, позвонив ему вечером. — Я не психопатка!
Он рассмеялся:
— Уверена? Давай спросим у Кими.
— Хватит прикалываться, — ответила я. — Это важно! — Я объяснила свое последнее открытие.
— Не понимаю, — сказал он, когда я закончила объяснять. — Если социопаты и психопаты так отличаются друг от друга, почему их всегда объединяют в одну категорию?
Я задавала себе тот же вопрос. И, совершив еще несколько походов в библиотеку, пришла к выводу, что все дело в научной литературе. Стандартные справочники трактовали социопатию и психопатию по-разному. В одной книге могло быть написано, что это одно и то же, в другой — что это два разных расстройства. Сплошной разброд. Похоже, в психологии принято менять названия психических расстройств, когда те входят в обиходный язык. Например, «умственную отсталость» и «синдром множественных личностей» заменили «интеллектуальной инвалидностью» и «диссоциативным личностным расстройством», чтобы уменьшить связанную с этими состояниями стигму. Однако возникла другая проблема: даже если новые термины вводились из лучших побуждений, мешанина новой и старой терминологии существенно усложняла задачу исследователям.
Термин «социопат» популяризировал психолог Джордж Эверетт Партридж в 1930 году: он определял это расстройство как патологию, связанную с неспособностью подстраивать свое поведение под стандарты общества. Иными словами, он причислял к социопатам тех, кто вел себя не на благо общества и намеренно «мутил воду». В 1952 году социопатия упоминалась в первом издании диагностического и статистического справочника. Но к 1976 году, когда в свет вышло пятое издание «Под маской здравомыслия» Клекли (а именно тогда книга достигла пика популярности), термином «психопат» уже называли оба расстройства: и социопатию, и психопатию. Поскольку официальной смены терминологии не произошло, ученые и врачи так и продолжали использовать термины «психопат» и «социопат» как взаимозаменяемые. Это привело к серьезным разногласиям в диагностических критериях и восприятии этих состояний в целом.
Тем летом я сидела за столом в папином доме и штудировала статистику, которую обнаружила в ходе очередного визита в библиотеку. Несмотря на путаницу с названием расстройства, исследователи сходились в одном — в статистике заболеваемости. По данным нескольких исследований, социопаты составляли около пяти процентов населения — примерно столько же, сколько люди с паническими расстройствами. Мне казалось истинным безумием, что расстройство, которым страдали миллионы человек, не удостоилось более пристального внимания со стороны психологического сообщества, особенно если учесть, что главной характеристикой социопата является апатия, а основным следствием неослабевающей апатии — деструктивное поведение. Как же все эти люди себя сдерживают?
Мне самой очень хотелось найти ответ на этот вопрос. В месяцы летних каникул я искала новые способы унять беспокойство, которое усиливалось с каждым днем. Я не могла сидеть в библиотеке с утра до вечера, а без студенческих вечеринок и угнанных машин, благодаря которым я могла хоть что-то чувствовать, мне приходилось прибегать к другим методам избавления от апатии. К счастью, в Городе ангелов возможностей было хоть отбавляй.
Я узнала, что проникновение со взломом — как езда на велосипеде. Я не занималась таким со школы, но не разучилась, и эффект от проникновения в чужие дома был таким же действенным. Я отдыхала в чужих домах, пока их владельцы были на работе, и это помогало снять напряжение. Я действительно чувствовала себя расслабленно. Но без мамы-риелтора и без знания кодов от сейфов с ключиками проникать в дома оказалось намного сложнее, чем в детстве. Приходилось часами выслеживать их обитателей, просчитывать их график, чтобы точно знать, когда их не будет дома и надолго ли они уходят. А как я старалась не привлекать к себе внимания, пробираясь внутрь каждого объекта! Я научилась взламывать замки и завела свой чемоданчик с инструментами.
Как-то раз я сидела в папиной гостиной, разложив перед собой старые замки и пытаясь взломать их отмычкой. Вообще-то, я уже много лет назад научилась взламывать замки, но лишь недавно начала тренироваться с профессиональными инструментами. Эти тренировки приводили меня в восторг. Попытки взломать замок напоминали поиски внутреннего клапана, открыв который я могла выпустить напряжение. Мне нравилось решать эту задачу.
«Нужно просто найти правильный баланс контроля и сброса напряжения, — думала я, пытаясь взломать особо сложный старый замок, — и я заживу в гармонии».
Я закрыла глаза, орудуя внутри замка. Двигая крючком по цилиндру, я нажимала на штифты. Отмычка слегка поддалась, когда я надавила на нее большим пальцем.
— Почти получилось, — прошептала я.
Еще немного пошевелив отмычкой, я почувствовала, как поддался последний штифт: я вытолкнула его за линию стыка. Замок щелкнул — этот звук был бальзамом для моих ушей, — и дужка легко выдвинулась. Готово! Я открыла глаза и улыбнулась, гордясь проделанной работой. Может, мне стать слесарем? А потом по причине, которую я не могу объяснить до сих пор, у меня возникла еще более гениальная идея.
Может, мне стать няней?
Возможно, вам покажется, что для человека, недавно осознавшего себя социопатом, работа с детьми — странный выбор, но я рассудила: дети не так наблюдательны и не заметят, что со мной что-то не так. Они не станут исключать меня из своего круга за игру не по правилам. Вряд ли они вообще обратят внимание на мои странности, если со мной будет прикольно и весело. В общем, я решила, что это очень хороший способ себя занять.
По правде говоря, глядя на меня, сложно было предположить, что я могу поладить с детьми. Я не была разговорчивой, экспрессивной, ласковой — одним словом, не обладала качествами, которых обычно ждут от нянь. Но, что удивительно, мне почти сразу удалось найти работу: меня нанял известный актер, проживавший в Брентвуде, престижном районе Лос-Анджелеса. И, что более удивительно, работа мне сразу понравилась. Мне поручили присматривать за троими детьми, и у каждого из них были свои маленькие странности и очаровательный нрав. Они напоминали увлекательные интерактивные головоломки. Я с удовольствием узнавала этих маленьких людей, совершенно друг на друга непохожих. Я любила их по-своему. Мои сильные чувства к этим детям и инстинктивное желание защитить их любой ценой вселили в меня надежду. Я поняла, что не все для меня потеряно.