Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету — страница 26 из 65

Глава 10. Признание

Я придерживалась этого распорядка много лет, и моя последовательность принесла плоды. В конце концов я убедилась в правильности своей теории: рутинные «маленькие преступления» являлись гораздо менее опасным способом снятия напряжения и избавления от социопатической тревожности, чем более серьезные и спонтанные правонарушения. Совершая осознанные и спланированные преступления, я меньше рисковала нечаянным разоблачением и могла придерживаться правила не причинять никому вреда. Я внедрила налаженную систему, которая обеспечивала мне психологическую и поведенческую устойчивость (хотя это поведение, безусловно, оставалось криминальным). Да, я по-прежнему иногда следила за людьми без их ведома, а моим главным «лекарством» являлось незаконное проникновение в дома. Но я не считала, что кому-то вредила. Напротив, регулярные дозы «лекарства» помогали сдерживать пагубные импульсы и не давали им выйти из-под контроля. В результате я вела вполне счастливую жизнь.

К тому моменту я училась на последнем курсе и далеко продвинулась в своих исследованиях. Зарекомендовала себя как хорошая няня. Все в моей жизни шло по плану: я вела нечто похожее на «нормальное» существование. Но хотя внешне я казалась ответственной и приспособленной молодой женщиной, которая вписывалась во все социальные нормы, одна проблема по-прежнему не давала мне покоя — та же, что преследовала меня с малых лет.

Я была одинока.

Мне часто казалось, что мое «расстройство социопатического спектра» обрекает меня на заключение в эмоциональной одиночной камере. Меня никто не мог понять и не хотел проводить со мной время. Во всяком случае, со мной настоящей. Я была очень одинока и вскоре осознала, что это состояние таит в себе угрозу.


Отец недавно переехал в новое жилье в Беверли-Хиллз и разрешил мне жить в доме в Колдуотере. Впервые в жизни я осталась одна и поначалу была от этого в восторге. Отсутствие контроля и подотчетности казалось приятным, как погружение в теплую ванну. Но через несколько месяцев я заметила, что мои деструктивные импульсы усилились. Поначалу проявления были слабыми. Например, ни с того ни с сего в голову лезли жестокие фантазии. Но постепенно импульсы стали более интенсивными, и я забеспокоилась. Не потому, что позывы стали сильнее, а потому, что они стали конкретнее. Так, впервые за долгое время у меня появилось желание причинить физический вред незнакомым людям. В отчаянных попытках понять, что со мной происходит, я стала записывать даты и время возникновения импульсов и вскоре увидела закономерность: они возникали, когда я долго бывала одна. Чаще всего это случалось в выходные, когда я ни с кем не встречалась.

Я не понимала, почему так происходит. Ведь обычно в одиночестве я чувствовала себя спокойно и могла быть собой. Но после череды скучных выходных, в которые у меня не было значимых взаимодействий с окружающими, я поняла, что фантазии о насилии чаще возникают после долгих периодов одиночества.

«Есть разница между одиночками и одинокими», — рассуждала я как-то раз, возвращаясь домой после долгого рабочего дня. Было уже за полночь. Я вырулила на трассу. Может, в глубине души мне хотелось, чтобы меня поймали? Или заметили.

Я ехала домой и размышляла над уникальной проблемой, с которой сталкивались социопаты. Переживали ли миллионы других социопатов тот же внутренний конфликт, что и я, пытаясь скрыть свои деструктивные импульсы? Можно ли было дать им надежду? Хотела бы я знать. Жаль, что у меня не было гигантского мегафона, чтобы прокричать на весь свет: «Внимание! Всем социопатам и антисоциальным личностям! Не паниковать! Никому не вредить! Вы не одиноки! И вы не сумасшедшие!»

Тогда я впервые задумалась о том, что можно помочь не только себе, но и другим, и при этой мысли у меня закружилась голова. Я ехала одна в машине, размышляла, как можно улучшить жизнь других социопатов, и вдруг неожиданно для себя научилась новой эмоции. Идея просвещать таких, как я, казалась интересной, даже увлекательной. Я съехала с трассы и подумала: «Кто сказал, что социопаты не могут испытывать эмпатию?»

Вечером я планировала посидеть в интернете и поизучать научные работы, но, свернув на нашу улицу, заметила у дома папину машину. В гостиной работал телевизор, и я поспешила в дом, обрадовавшись неожиданной компании.

— Пап, ты же помнишь, что больше здесь не живешь? — пошутила я.

Он улыбнулся и ответил:

— Что поделать. Я по-прежнему чувствую себя как дома только здесь. — Он выключил телевизор и обнял меня. — Это ты так поздно с работы возвращаешься?

Мы коротко обнялись, и я высвободилась, чтобы скорее что-нибудь перекусить. Я умирала с голоду.

— Да, — ответила я, — у хозяев сегодня премьера. — Отец проследовал за мной на кухню, а я порылась в кухонном шкафу.

— В колледже все нормально? — спросил он и присел за кухонный островок. Он говорил странным тоном, и я насторожилась.

— Да, — медленно ответила я.

— Хорошо. — Он пристально посмотрел на меня и перешел к главному, видимо, к тому, о чем хотел поговорить со мной с самого начала: — Знаешь, мне не нравится, что ты так поздно возвращаешься с работы, ведь тебе надо учиться.

Я закатила глаза и вновь начала рыться на полках с аккуратно расставленными продуктами.

— Обычно я так поздно не прихожу.

— Я не только про сегодня, — он встревоженно посмотрел на меня. — Ты встаешь еще до рассвета, после занятий идешь на работу и задерживаешься до вечера, а иногда — до поздней ночи. А когда делаешь уроки и спишь?

Мы уже это проходили. Я знала, что отец не одобрял моего решения устроиться на работу одновременно с учебой в колледже. Он считал, что в колледже люди должны отрываться и веселиться. Не желая обострять обстановку, я подошла к островку, улыбнулась и откусила шоколадный батончик.

— Еще успею выспаться, — ответила я, но папа был неумолим.

— Патрик, я серьезно. Ты знаешь, я ценю упорный труд и считаю очень похвальным, что ты работаешь няней параллельно с учебой.

— Спасибо.

— Но ты так выгоришь. Тебе надо притормозить. Колледж — особое время, наслаждайся им, пока можешь.

Я закусила губу. Этот разговор начал меня раздражать.

— Ты не понимаешь, — сказала я.

Он потянулся через стол и взял меня за руку.

— Тогда сделай милость, дорогая, — сказал он, — объясни мне. — Он сжал мою руку. — Ты живешь здесь почти четыре года. Есть ли у тебя увлечения? И где твои друзья? — Он помолчал и добавил: — Что с тобой происходит, Патрик?

В тусклом свете кухонной лампы он выглядел таким спокойным, таким рациональным. И я подумала: «Что, если во всем ему признаться?»

Искушение было мне хорошо знакомо: я боролась с ним всю жизнь. И даже теперь колебалась между безопасностью, которую дарит ложь, и свободой, которую дарит правда. «Правда вас освободит!» Сколько раз я слышала эту мудрость и всякий раз желала, чтобы она оказалась верна. Но это правило, как и многие другие, не распространялось на таких людей, как я.

Нас, социопатов, правда не освобождала. Напротив, всякий раз, когда я решала сказать правду, меня ждали неприятности. А вот ложь дарила свободу. Однако обманывать окружающих было очень утомительно, хотя это и обеспечивало мне безопасность. Я слепила себе блеклую поддельную личность из вымышленных черт и несуществующих жизненных историй, но мне надоело притворяться. Это была одна из причин, почему я предпочитала одиночество. Проще быть одной, чем постоянно играть роль.

А может, зря я так старалась быть невидимкой? Может, перестать прятаться в тени и выйти в реальный мир? Я же была честна с Дэвидом и ни разу об этом не пожалела. Рядом с ним я всегда чувствовала себя в безопасности.

Я взглянула на папу. Его ласковые голубые глаза напоминали Тихий океан.

— Я расскажу, что со мной происходит, — сказала я, удивив нас обоих своей искренностью, — но тебе это не понравится.

Он крепко сжал мою руку:

— А ты попробуй.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и заговорила. Я рассказала о своей апатии и деструктивных позывах. Призналась во всех преступлениях, которые совершала в детстве и продолжала совершать, и объяснила, как пытаюсь справляться со своими импульсами. Рассказала о трудностях в колледже и наших разговорах с доктором Слэк. Потом описала свои исследования и объяснила, почему должна быть все время занята.

— Вот почему мне нужна работа, — сказала я. — Мне нельзя иметь свободное время. Я не должна испытывать скуку. Это трудно объяснить, но, когда мне скучно, я будто вспоминаю, что не умею чувствовать. И это чувство — чувство, что ты ничего не чувствуешь, — толкает меня на дурные поступки. — Я пожала плечами. — Не всегда, но бывает.

Папа молча слушал меня, упершись взглядом в мраморную столешницу. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Господи, Патрик, — прошептал он. — То есть я… — он замолчал, борясь с неловкостью. — Я всегда что-то такое подозревал. Когда ты была маленькая, мы с твоей мамой всегда боялись… — он не договорил.

— Что я вырасту и стану серийной убийцей?

Он погрустнел и смутился:

— Не совсем.

Я улыбнулась и попыталась его успокоить:

— Пап, я пошутила. Все в порядке.

— Что в порядке? Что моя дочь считает себя социопаткой? Разве это означает «в порядке»?

Я покачала головой и отправила в рот последний кусок шоколадки.

— Пап, ты просто неправильно понимаешь, что такое социопатия. Как и все. — Я встала. — Посмотри на меня. Ты бы никогда не подумал, что я совершаю все эти поступки, верно? Я — ответственная студентка, работаю няней, забочусь о маленьких детях.

— А также угоняешь машины и вламываешься в чужие дома!

— Вот именно. Теперь понимаешь, почему мне нельзя иметь свободное время? — Я снова направилась к шкафу.

— Дорогая, — ответил папа, — но ты не сможешь жить так всегда. Ты не думала обратиться к психотерапевту?

— Ты что, не слышал, что я сказала? Мне не поможет психотерапевт. Социопатии даже нет в диагностическом справочнике!