Пока я рассказывала о своей ночной вылазке, доктор Карлин сидела тихо. А когда я закончила, положила ручку и удрученно посмотрела на меня.
— Патрик, — мрачно проговорила она, — думаю, тебе придется обратиться к другому психотерапевту.
Я удивилась и даже опешила.
— Что? — воскликнула я. — Что вы такое говорите?
— Твое поведение… — ответила она, — Боюсь, тут мы имеем дело с прецедентом Тарасофф[10]. — Как всякий лицензированный психотерапевт, доктор Карлин была обязана соблюдать постановление по делу Тарасофф. Мы проходили его в университете: речь шла о решении Верховного суда по делу «Тарасофф против регентов Калифорнийского университета». Согласно постановлению, психотерапевты обязаны передать в полицию сведения о пациенте, представляющем реальную угрозу для конкретной жертвы. Речь об угрозе телесных повреждений.
Я всплеснула руками:
— Тарасофф? Вы серьезно? Я не собиралась никого убивать! Я вообще не собиралась нарушать закон! Дверь сама открылась!
— Дело не только в постановлении Тарасофф, — смягчившимся тоном промолвила она. — Я твой психотерапевт, мой этический долг — тебе помочь. Но мы уже давно работаем вместе, а твое поведение, кажется, только ухудшается.
— Отлично, — произнесла я полным сарказма тоном. — Значит, я снова поплатилась за то, что сказала правду — и кому! Своему гребаному психотерапевту!
— Патрик, все не так, — возразила доктор Карлин. — Но я не вижу смысла продолжать наши встречи, если не могу тебе помочь, особенно если ты будешь вламываться в чужие дома…
— Да не вламывалась я ни в какие дома! — чуть не закричала я. — Я зашла всего в один дом, и то случайно! — фыркнула я. — Да и какая вам разница? Защищаете убийцу собак?
— Кажется, ты злишься, — заметила доктор Карлин.
— Еще как!
— Почему? — спросила она.
— Потому что она ЛГУНЬЯ! — взорвалась я. — Дженнифер не социопатка. Она лжесоциопатка! Всем твердит, какая она плохая, но это только чтобы привлечь внимание! На самом деле она ни черта не знает о том, что значит быть плохой. И никто из этих лжесоциопатов не знает! Дженнифер, Нейтан, все эти идиоты, с которыми я в последнее время общаюсь, — они хвалятся своими социопатическими наклонностями. Но это полное вранье. Они дешевые лгуны и используют мой диагноз, чтобы списать свое мерзкое поведение на симптомы расстройства!
— Погоди минутку, — вмешалась доктор Карлин. — Что значит «твой диагноз»? Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, тебе одной разрешено быть социопаткой? И оправдывать этим свое дурное поведение?
— Может, и так, — ответила я. — Но я не считаю себя единственной социопаткой. Я не одна такая. В этом весь смысл! — Я ткнула пальцем в окно. — Но такие, как Дженнифер, эти ложные социопаты, — из-за них нам, настоящим социопатам, сложнее получить помощь! Неужели не понимаете? — продолжила я. — Эти притворщики ничего не знают об истинной социопатии. Они даже вообразить не могут, какая она, настоящая апатия: беспощадная, неослабевающая, всеобъемлющая. Они, может, и хотят ее испытать, но не могут. Им не надо переживать, что они причинят окружающим вред, что они могут кого-то убить и сделать это, только чтобы что-нибудь почувствовать! — Я замолчала и сделала глубокий вдох, пытаясь отрегулировать дыхание. — Можете считать меня лицемеркой и думать, что я вижу в чужом глазу бревно. Мне плевать! Эти люди притворщики! Фальшивки. И я их ненавижу!
Доктор Карлин покачала головой и опустила глаза.
— Это меня и тревожит, — тихо проговорила она. — Ты злишься, и ты нестабильна. Можно сколько угодно спорить, в чем причина. Но факт остается фактом: ты проследила за своей подругой до дома ее любовника и зашла внутрь. Так нельзя.
— Такого больше не повторится, — тихо ответила я.
— И почему я должна тебе верить? — спросила доктор Карлин. — Пять минут назад ты расписывала, как хочешь ей навредить. Потом выясняется, что в выходные ты ее выслеживала и проникла в дом ее парня.
— Да не выслеживала я ее, — выпалила я и подняла руку, когда доктор открыла рот и хотела возразить. — Выслеживают намеренно, со злым умыслом и регулярно, с целью навредить. — Доктор Карлин не ответила, но бросила на меня изумленный взгляд. — А у меня не было такой цели, — продолжила я. — Я даже не злилась, когда поехала туда. Мне просто… было скучно.
— Не было тебе скучно, — ответила доктор Карлин. — Ты искала психологической разрядки, чтобы стабилизировать свои психические процессы. Прибегала к рискованному поведению, чтобы снизить апатию.
— Да пофиг, — отмахнулась я, — это одно и то же.
— Нет, — возразила Карлин, — не одно и то же. Кому скучно, тот берет книжку или включает телевизор. Ты поступила совсем иначе. Ты вышла на охоту. Ты нарывалась, Патрик. Это проблема. Антисоциальное поведение с неадекватной мотивацией.
Пункт седьмой в чек-листе Клекли.
— Так скажи, — продолжила доктор Карлин, — ты всю жизнь планируешь справляться с апатией таким образом? А вдруг одной слежки станет мало? — Она помолчала. — Вдруг захочется кому-нибудь навредить?
— Да откуда мне знать, захочется или не захочется? — огрызнулась я, откинулась в кресле и сложила руки на груди. — Послушайте, доктор, я и так стараюсь. Сами знаете, — раздраженно продолжила я. — От моей болезни нет лекарства. Нет четкого плана действий. И как мне быть?
Доктор Карлин вздохнула:
— Поэтому мне кажется, что я не смогу тебе помочь.
Я не ответила. Мы сидели в тишине, а за окном солнце клонилось к закату.
— Знаете, — через некоторое время произнесла я, — есть одна ученая, Линда Мили. У нее интересные исследования по социопатии. Вы про нее слышали?
Доктор Карлин покачала головой:
— Нет, не слышала.
— Ее диссертация посвящена социопатии и теории игр. Она называет социопатов людьми, которые оказались в невыигрышной конкурентной позиции и «жульничают», чтобы извлечь максимум пользы из плохого расклада. Мне это запомнилось, — продолжила я, — потому что она права. Это как будто про меня. Именно этим я занимаюсь. — Я снова замолчала. — В детстве я крала, в колледже придумала себе «лекарство». Теперь вот зациклилась на Дженнифер. Все это — мои игровые стратегии. Я просто пытаюсь выиграть с плохими картами, доставшимися мне при рождении.
Доктор Карлин задумалась:
— Но твое решение зайти в дом, когда ты увидела, что дверь открыта, не являлось частью стратегии. Ты сделала это импульсивно.
— И что?
— Так откуда мне знать, что подобное не повторится?
Я покачала головой:
— Не повторится.
— Одного честного слова мало, — искренне ответила она. — Если ты действительно хочешь исправиться и продолжать наши сеансы, думаю, нам надо заключить договор.
— Какой договор? — осторожно спросила я.
— Официальный. В письменном виде. Ты обязуешься прекратить любые криминальные действия, а я обязуюсь продолжать тебя лечить.
Я с сомнением вскинула брови:
— А что мне мешает подписать контракт и продолжать совершать криминальные действия втайне от вас?
— Ничего, — ответила доктор Карлин. — Но как это поможет нашей терапии?
На том и порешили. Я согласилась подписать контракт с обещанием прекратить криминальное поведение, в том числе перестать выслеживать людей без их ведома. Доктор Карлин в ответ обязалась дальше со мной работать.
В тот день я вышла от нее в нормальном расположении духа, но вечером, когда я готовилась к вечеринке, мне стало совершенно ясно: что-то не так. Наш договор уже причинял мне неудобство. К отношениям с моим психотерапевтом, бывшим прежде абсолютно искренними, теперь примешивалось обещание, которое было невозможно сдержать, и я это прекрасно понимала. Я попала в ловушку. Эта динамика пугала меня и была мне хорошо знакома.
Я вошла в особняк, глядя себе под ноги и надеясь, что не наткнусь ни на кого из знакомых. Сразу направилась к бармену, а затем протолкнулась сквозь толпу и вышла на задний двор. В гроте уже кипели страсти. Я нашла тихий уголок у входа в одну из пещер и уставилась на воду; подводные светильники заливали все вокруг зеленым фосфорным сиянием.
«Фигня какая-то», — подумала я.
Мне хотелось, как обычно, испытывать волнение, спрятаться у всех на виду и оттуда наблюдать за людьми и их поведением. В любой другой день я бы так и сделала. Но сегодня мысли неуклонно возвращались к доктору Карлин и нашему разговору. Меня мучили неприятные подозрения, что я безнадежна. Происходящее на вечеринке вдруг показалось незначительным, и я погрузилась в отчаяние. Похожее состояние было у меня в тот день, когда я спрыгнула с балкона.
Послышался плеск воды, и я очнулась. Пощупала лоб. Мир вращался перед глазами. Я почувствовала, как болит голова и поняла, что надо уходить. Но не знала, смогу ли в таком состоянии дойти до выхода и тем более — до своей машины. Я судорожно сглотнула, сделала глубокий вдох и оперлась о каменную стену грота.
«Я просто устала, — рассудила я. — Подумаешь. Надо найти тихое местечко и отдохнуть». Я оглядела двор, пытаясь понять, в какой стороне выход. Взгляд упал на патио позади дома, и я медленно оторвала руку от стены. Осторожно шагнула вперед и восстановила равновесие. Сделала еще пару шагов. Идти было недалеко, но мне казалось, я шла целую вечность.
— Надо уметь вовремя остановиться, — пробормотала я.
У меня всегда были непростые отношения с тем, что называется «расслабиться». Мне нравилась идея отпустить ситуацию ровно до того момента, как она действительно выходила из-под контроля. Честно говоря, даже в абсолютно ясном уме я с трудом справлялась со своими деструктивными импульсами.
Я сняла обувь и, ощутив под ногами прохладную траву, почувствовала себя лучше. Взглянула на ярко освещенные окна особняка. «Осталось чуть-чуть», — подумала я.
Повсюду были люди. Я достала из сумочки телефон и притворилась, что разговариваю. Ускорив шаг, приблизилась к особняку и поднялась по мраморной лестнице. Наконец добравшись до патио, схватилась за дверную ручку, как пловец — за край бассейна. В лицо ударила волна конд