Я пересекла трассу 405, выехала из Брентвуда и решила съехать с шоссе. Я направлялась в Вествуд и размышляла. На Хилгард-авеню остановилась на красном сигнале светофора и откинула голову на подголовник, погрузившись в ностальгию. Я хорошо знала этот перекресток, он был знаком мне лучше любого другого в городе. Ведь это был мой первый адрес в Лос-Анджелесе. Я посмотрела туда, где стояло мое старое общежитие. С тех пор многое изменилось. Казалось, даже улица стала шире. В кампусе возвели много новых зданий. Но кое-что осталось прежним.
Крепче вцепившись в руль, я внезапно вырулила с бульвара Сансет на свою старую улицу. Вдоль северной части кампуса шла каменная стена, на ней сияли золотые буквы: UCLA. Широкая улица была пуста и выглядела приветливо, и меня вдруг охватило чувство свободы. Примерно через сто ярдов от главной улицы ответвлялся переулок, который я хорошо помнила. Я резко свернула на узкую дорогу и заехала на крытую парковку — ближайшую к кафедре психологии.
«Полчаса», — напомнила я себе и заняла парковочное место. Кафедра закрывалась через полчаса. Я как раз успею поговорить с доктором Слэк.
Я вышла из машины и расслабилась под дуновением вечернего ветерка. Посмотрела на небо и инстинктивно поискала созвездие Орион. Улыбнулась. Я знала, что поступаю правильно: мое решение изменит всю мою жизнь. Я зашагала к зданию кафедры, мысленно составляя план.
«Я получу степень доктора философии, — решила я. — Моей специальностью будет социопатия».
Пускай мое решение было импульсивным, но траектория моего будущего была ясна. И я уже шагнула в него одной ногой.
Часть III
Глава 18. Бунт
Полтора года спустя я стояла в гостиной старого коттеджа на Малхолланд-драйв. В крыше зияла дыра, сквозь которую виднелся бледный контур полумесяца, сиявшего на ясном калифорнийском небе.
Дом находился недалеко от кампуса частного университета в Западном Лос-Анджелесе, где я недавно начала обучение на втором курсе аспирантуры. В те дни у меня почти не оставалось свободного времени и уж точно некогда было шляться по чужим домам. Я взвалила на себя полную учебную нагрузку, продолжая работать музыкальным менеджером; день был занят с утра до вечера, и на мои «неортодоксальные» поступки времени не хватало. Но в тот вечер я сделала исключение. И я была не одна.
Рядом стояла моя новая подруга и любимая клиентка Эверли. Она была солисткой группы, с которой мы недавно заключили контракт. Плодовитый автор песен, талантливая вокалистка, чей стиль представлял собой нечто среднее между Мэззи Стар и Кортни Лав; недавно она выпустила демо, за которое теперь билось сразу несколько крупных рекорд-лейблов. Мы занимались подготовкой к ее живому концерту, проводили вместе много времени, и в кои-то веки я радовалась чужому обществу.
Дэвид по-прежнему пропадал на работе. Его стартап превратился в успешную компанию, они с Сэмом планировали выпустить акции в публичную продажу. Больше года Дэвид работал почти круглые сутки, готовясь к первичному размещению акций. Этот шаг должен был гарантированно упрочить его финансовое будущее и предоставить ему карьерную свободу.
В профессиональном плане мы уже не работали, чтобы сводить концы с концами: мы добились настоящего процветания. Но это дорого нам обошлось. Учеба и работа сделали нас кораблями, бесцельно плывущими в океане пассивной агрессии. Мы почти не проводили время вместе, а когда это случалось, бесконечно пререкались. Дэвид прожил со мной много лет, но так до конца и не смирился, что девушка его мечты — социопатка. Он не понимал, что диагноз «социопатия» не делал меня плохим или хорошим человеком, что это всего лишь тип личности, а качества социопата являются частью моей психологической конституции. Я начала подозревать, что он не так уж безусловно меня принимает. Он считал мою социопатию чем-то вроде последовательности решений и без проблем закрывал глаза на мои «плохие» решения, если те были ему на руку.
Я заметила, что он мгновенно переходил к осуждению социопатического поведения, которое ему не нравилось. Вместе с тем он использовал некоторые аспекты моей личности, если это служило его интересам. Например, он не возражал, когда я исподтишка наказывала тех, кто его обидел. Он мог залезть со мной в пустой дом и заняться сексом. У меня возникало чувство, будто я могу быть социопатом только с его позволения, и это лицемерие меня бесило. В обществе я постоянно сталкивалась с лицемерием по отношению к себе подобным.
После разговора с доктором Карлин я постоянно думала, что посторонние воспринимают мои черты исключительно в негативном свете. Это казалось мне очень ограниченным. Безусловно, ряд социопатических черт можно было использовать в разрушительных целях. Но, как и любым другим чертам, им также можно было найти конструктивное применение. Например, моя сниженная способность чувствовать позволяла мне принимать более прагматичные решения по сравнению, скажем, с Дэвидом, который страдал от излишка эмоций и стремился всем угодить. Я же не видела в этом необходимости, так как не испытывала чувства вины.
Чем больше я изучала психологию, тем сильнее убеждалась, что предназначение вины — подавлять личность, а не дарить свободу. Мне казалось, что люди позволяли угрызениям совести себя терзать, чтобы не понадобилось думать самостоятельно. Хотя исследований социопатии проводилось мало, пагубные последствия стыда и вины на психику были довольно хорошо изучены. Негативные аспекты вины и стыда перевешивали позитивные и могли быть эмоциональными (низкая самооценка, повышенная склонность к тревожности и депрессии) и физическими (повышенная активность симпатической нервной системы). Моя новая подруга была со мной согласна.
Эверли прекрасно знала о побочных эффектах вины. Хотя она была солисткой перспективной рок-группы, и ее успеху мешала чувствительность к мнению окружающих и всепоглощающее стремление быть для всех «хорошей». Для меня это было удивительно. Эверли объективно была хорошим человеком, даже замечательным. Вместе с тем она постоянно боролась с раскаянием. Они с Дэвидом во многом походили друг на друга. Очень добрые люди, способные на любовь и сочувствие, в избытке обладающие щедростью и в совершенстве владеющие языком эмоций — тем, чего мне больше всего не хватало, — они умели налаживать контакт с людьми и общаться посредством чувств. Оба были очень умны и талантливы. Но им ужасно мешала почти компульсивная необходимость сверяться с моральным компасом. Эверли была поражена, что я никогда не испытывала ничего подобного.
— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — однажды спросила она. — Большинство людей всю жизнь пытаются избавиться от вины и стыда. Я такая, — призналась она. — А ты… ты как сказочный единорог.
После такой одобрительной оценки моих социопатических черт у меня возникло чувство, что Эверли меня принимает. Дэвид в последнее время был одержим попытками заставить меня выражать эмоции и испытывать хотя бы тень стыда и вины, но Эверли приняла меня такой, какая я есть. В результате мне тоже стало легче принять себя.
— Мне как будто по дружбе передался от тебя иммунитет к вине, — сказала она, оглядывая заброшенную гостиную. — Серьезно, думаешь, я раньше вломилась бы в чужой дом? Да ни за что. Я так не могу. Но когда ты рядом — могу. — И она добавила: — Мне нравится быть твоей соучастницей.
Я улыбнулась и повернулась к старинному роялю, стоявшему в углу полуразрушенной гостиной. Дерево пострадало от стихии, покрылось слоем сухих листьев и пятнами влаги, но в остальном инструмент на удивление хорошо сохранился. Я села на скамью и нажала на клавиши. Рояль был даже не расстроен. Я повернулась к Эверли: та бродила по первому этажу.
— Нравится? — спросила я. — Я бы его купила.
— А он продается? — спросила она.
— Пока нет, — отвечала я, — но скоро будет.
— По-моему, тут просто волшебно. — Эверли шагнула вперед и осторожно оглядела гору хлама на полу. — Как ты его нашла?
— О, я еще много лет назад на него глаз положила, — ответила я. — Помнишь, я тебе рассказывала про дом, где жили старик со старушкой, которые все время возились в саду?
Она удивленно повернулась ко мне:
— Так это тот самый дом?
— Да! — восторженно закивала я. — Круто, да?
— Да. — Она рассмеялась и огляделась. — Крутая развалюха.
Она была права. Дом действительно превратился в развалины. Помимо огромной дыры в крыше, в нем также были разбиты окна, в которых проросли лианы, а кухня выглядела так, будто с 1940-х годов в ней ничего не менялось. Электричеством хозяева, похоже, не пользовались уже давно.
— А как ты узнала, что дом продается?
Я выяснила это несколько дней назад. Я уже несколько недель и даже месяцев не видела старушку со стариком в саду. Решила навести справки и узнала, что с ними случилось.
— Старика сбила машина. Он ехал на велосипеде в торговый центр за водой.
У Эверли отвисла челюсть.
— Так, значит, он мертв?
— О нет, — заверила я ее. — Они оба живы. Его просто отвезли в больницу. Но когда полиция пришла сообщить жене о случившемся… — я замолчала и огляделась по сторонам, — выяснилось, что они жили в таких условиях. — Я обвела рукой хлам и запустение. — Видимо, их переселили в другое место.
Эверли помрачнела:
— Как грустно.
Я пожала плечами:
— Зато теперь у них есть электричество и водопровод. Город продает дом от их имени. Это называется попечительством или как-то так.
Эверли снова огляделась. На ее лице отобразилось сочувствие.
— Вот это да, — сказала она, — можешь представить, как они здесь жили? В таких условиях?
— А мне даже нравится, — ответила я, подошла к парадной лестнице напротив рояля и села на крошащиеся ступени.
— Еще бы, — смеясь произнесла она.
— Дом, конечно, старый, тут нужен капитальный ремонт, — продолжила я, — зато какая у него крутая атмосфера! Напоминает дом мисс Хэвишем.
— Из «Больших надежд»? — Эверли с сомнением взглянула на меня. — Разрушенный старый особняк, который превратился в руины, когда жених мисс Хэвишем не явился на свадьбу?