— Ведьмина погода, — с улыбкой проговорила я.
Внизу что-то блеснуло. Я пригляделась и увидела в луже отражение луны. Склонила голову и подумала: «Как странно смотреть на луну сверху вниз». И это была не просто луна, а месяц, похожий на улыбку Чеширского Кота, — тот самый, что я видела вчера через прореху в крыше. Я вспомнила сообщение Дэвида и помрачнела. Он написал: «Веди себя хорошо». Какого черта это вообще значит? С какой стати он указывает мне, как себя вести? Почему ему можно нарушать обещания, а мне — нельзя? Почему ему можно каждый вечер задерживаться на работе допоздна? Почему я должна пожертвовать своим домом и переехать, куда ему удобно, а не наоборот? Почему я должна стараться «вести себя хорошо»?
На улице взвыл ветер. Я с завистью посмотрела на хаос, который оставляла после себя невидимая сила, и в голове зародился план, а в груди забурлило предвкушение. Я бросила взгляд на ключи. Серебряный брелок в виде буквы Z, по-прежнему раздражавший меня своей броскостью, таил в себе безграничные возможности, прежде всего возможность устроить бунт против Дэвида и получить столь необходимую дозу забытья.
— Эверли, — позвала я, — я заеду в автокафе. Взять тебе что-нибудь?
Эверли задумалась.
— Двойной чизбургер, две картошки, шоколадный коктейль, — крикнула она из ванной.
— Увидимся у Дориана, — ответила я.
Путь до машины занял всего минуту. Вращая ключи в ладони, я остановилась в начале улицы, под уклоном поднимающейся к холму, и посмотрела наверх. Я не знала, как выглядит «Ниссан Z». Я нажала на кнопку и подождала, пока машина откликнется.
— Очень приятно, — прошептала я.
Под одобрительный свист ветра я подошла к спортивной машине и открыла дверь. Села на водительское кресло и расслабилась, откинув голову на подголовник. В этой машине, как и во многих до нее, я чувствовала себя как в барокамере. Только в этот раз я не боролась с апатией, а с радостью ее приветствовала.
Ощущение было странное. Сидя там, я не чувствовала себя в безопасности. Я заигрывала с опасностью и собиралась совершить незаконный и рискованный поступок.
«Неблагоразумие, неспособность учиться на опыте», — вспомнила я. Восьмой пункт чек-листа Клекли. Все сходилось. Но мне было все равно.
Этот угон отличался от остальных. Свобода ощущалась иначе: я выросла, стала умнее, мои горизонты расширились, границы расступились. Моя свобода эволюционировала: теперь я совершала этот поступок потому, что понимала себя и следовала своим инстинктам, а не пыталась стать «более нормальной» для других. Метод остался тем же, но в этот раз я не пыталась успокоиться или унять чрезмерное внутреннее напряжение. Я делала это даже не потому, что хотела нарушить правила. У меня была вполне конкретная причина: бунт.
Несмотря на восхитительный конфетно-букетный период, наши отношения с Дэвидом начали меня угнетать. Я любила его всем сердцем, но он излишне давил на меня. Я чувствовала себя обязанной соответствовать его идеалам и ожиданиям, и это меня злило. Это была не просто злость, а хорошо знакомая мне безудержная ярость, острое копье, выкованное еще в моем детстве, шрамов от которого я пыталась не замечать всю взрослую жизнь.
С тех пор как Дэвид приехал в Лос-Анджелес, я старательно пыталась себя сдерживать. Я контролировала себя и была хорошей девочкой — такой, какой он хотел меня видеть. И меня это устраивало. Но сейчас я чувствовала себя на порядок лучше.
— Веди себя хорошо, — фыркнула я и вставила ключ в зажигание: — Вот еще!
Я переключила передачу и нажала на газ. Разогналась на подъеме, с наслаждением слушая пение двигателя. Я знала, что сказал бы Дэвид, если бы знал, что я задумала: «Ты можешь остановиться».
Но в этом и была проблема. Потому что сейчас, со свистом рассекая воздух по улицам Лос-Анджелеса, я чувствовала себя совсем иначе, чем раньше, когда угоняла машины. Дэвид был прав. Я могла остановиться.
Могла, но не хотела.
Глава 19. Анонимка
Прошло несколько недель. Я сидела на работе и увидела на экране новое электронное письмо. Вот что в нем говорилось:
Дорогая Патрик!
Жаль, что мы с тобой незнакомы, но я много слышала о тебе от твоего папочки. Позволь объяснить, кто я. Я одна из «девочек» твоего папы, мы приходим в офис в нерабочие часы и развлекаемся с ним. У меня есть снимки, на которых твой отец со мной и другими девочками; эти фотографии навредят его репутации и уничтожат твою карьеру. Он обещал позаботиться обо мне и сделать меня звездой, но этого не произошло, поэтому предлагаю сделку: ты приносишь 50 тысяч долларов в пакете в «Холидей Инн» на Хайленд, рядом с «Бест Вестерн»; когда я получу пакет, моя подруга тут же отправит конверт с фотографиями «Федексом» в офис на твое имя.
Если кому-нибудь об этом расскажешь или пойдешь в полицию, тебе несдобровать. Я знаю, где ты живешь. Выслежу тебя, как зверушку, и порежу твое симпатичное личико. Твоему парню не нужна будет уродина, так что думай! Выбор за тобой!
Я прищурилась и посмотрела на экран. Письмо было без подписи, но я, кажется, знала, кто его прислал. Джинни Крузи. Мать Оливера, талантливого певца и автора песен, нашего клиента. В музыкальном бизнесе Джинни заслужила репутацию чокнутой. Я была менеджером ее сына и знала об этом не понаслышке. Эта женщина считала, что ей все должны.
Джинни полагала, что успех Оливера — ее личная заслуга и стричь купоны должна она. Как и большинство мам-менеджеров, которых я встречала, Джинни отличалась ненасытной жадностью до денег, которые заработала не она. Одного отпрыска в шоу-бизнесе ей оказалось недостаточно. Поэтому недавно она начала продвигать своего младшего сына, Лиама. Увы, Лиам даже близко не мог сравниться по таланту со старшим братом, но Джинни не унималась и умоляла отца подписать с Лиамом контракт и «сделать его звездой».
Отец, надо отдать ему должное, сделал все возможное: нанял учителей по вокалу и гитаре, стилистов и пиарщиков. В общем, помог, чем смог. Но Лиам никак не становился звездой. Он был симпатичным парнем с довольно неплохими вокальными данными, но проблема заключалась в отсутствии мотивации. Он просто не хотел быть певцом. Несколько месяцев ему отказывали все рекорд-лейблы, и наконец папа был вынужден сообщить неприятные новости.
— Мне очень жаль, — сказал он Лиаму и его матери, — мы все перепробовали, но ничего не получается. Пусть Лиам попробует еще раз через пару лет.
Несмотря на позитивный тон, папа ясно дал понять: Лиам недотягивал до брата, и ему не суждено было стать звездой, по крайней мере в обозримом будущем. Они с Лиамом пожали друг другу руки и разошлись. Тут-то Джинни Крузи и сорвалась с катушек.
Через пару дней нам начали поступать звонки с угрозами. Джинни звонила в офис в любое время дня и ночи и в ярости заявляла о своих правах. Всегда просила позвать отца, но, когда его не звали, перенаправляла свою агрессию на меня.
— Послушай-ка, детка, — сказала она однажды. — Ты мне должна! Я бросила работу, чтобы заниматься карьерой Лиама. Поэтому передай папочке, что он должен выплатить мне аванс из его аванса!
Я разговаривала с ней со спокойным безразличием.
— Обязательно передам, — успокаивающе отвечала я, — как только он вернется, в ту же секунду вам перезвонит. — Я вешала трубку и тут же забывала о нашем разговоре.
Через пару недель такого общения Джинни смекнула, что ее тактика ни к чему не ведет. Она повысила ставки и начала заявляться в офис собственной персоной. Поначалу ее визиты были неприятными, но не представляли угрозы. Но постепенно они стали все больше нас напрягать. Она приходила несколько раз в неделю, нападала на администратора и требовала, чтобы ее «принимали всерьез».
Все кончилось тем, что она заявилась в офис, размахивая бейсбольной битой, и папа решил, что с него хватит. Оповестил адвокатов, те позвонили Джинни, пригрозили судом, и больше мы о ней не слышали. До нынешнего дня.
Я перечитала письмо, представляя, как Джинни стучит по клавишам. Клянусь, я даже почувствовала ее зловонное дыхание. Я ничуть не сомневалась, что это ее рук дело, но решила на всякий случай проконсультироваться с профессионалом.
Я позвонила Энтони Паченти, сокращенно Тони, частному детективу, который иногда помогал отцу. Тони имел репутацию «детектива знаменитостей» и славился своими деликатными, хоть и не всегда законными методами. Через пару недель он перезвонил; я тут же поехала к нему в офис.
— Ты была права, это Крузи, — сказал он. — Письмо отправлено с компа в ближайшем к ее дому офисе «Федекс». — Он протянул мне черно-белое фото: на нем Джинни сидела, склонившись над клавиатурой. — Говоришь, вчера пришла еще одна анонимка?
Я кивнула. Поскольку я не ответила на ее первое письмо, Джинни продолжила их присылать, всякий раз добавляя больше конкретики и наращивая тон угроз.
— Ага, — ответила я, достала ноутбук и открыла почту. — В 20:06.
Тони кивнул.
— Значит, мы застали ее с поличным. Глянь на айпишник, — он указал на окошко на экране моего ноута и достал блокнот с записанными цифрами. — А вот айпишник того компа. — Цифры совпадали. — Теперь на время посмотри, — добавил он. — Фотография сделана в 19:30. Она дописала письмо и отправила его в 20:06.
Я вгляделась в снимок. Было видно, что Джинни в отчаянии, и я улыбнулась.
— Спасибо, Тони, — сказала я и посмотрела на него: — Ты очень помог.
Джинни жила в маленьком обшарпанном таунхаусе, в одном из многочисленных сонных пригородов Лос-Анджелеса. Я начала наведываться туда вскоре после нашего с Тони разговора. Как и первые визиты Джинни к нам в офис, поначалу эти поездки были безобидными. В первый раз я даже не вышла из машины, лишь сидела около ее дома и чувствовала удовлетворение и знакомое ощущение безмятежности оттого, что нахожусь так близко, а она об этом даже не догадывается. Во многом это напоминало мои детские приключения, когда я вылезала в окно своей комнаты и следила за соседями, выполнявшими свои ежевечерние ритуалы. Но Джинни не была моей соседкой, а я — невинным наблюдателем. В этот раз все было иначе. У дома Джинни я испытывала странное желание, тягу совершить что-то нехорошее. Мне совсем не хотелось противиться этой тяге: мне нравилось это чувство.