Почти месяц я просто следила за ее домом. Дэвид работал над очередным проектом и неделями задерживался в офисе до полуночи и больше, а мне оставалось коротать дома невыносимо скучные вечера, чего я, естественно, не делала, а пользовалась возможностью улизнуть из дома незамеченной. Я пыталась не перегибать палку. Вроде как пыталась. Но желание было слишком сильным, и в конце концов я не смогла ему противостоять. Я начала потихоньку подбираться все ближе к Джинни; думаю, это было неизбежно.
Однажды я припарковалась на гостевой стоянке и, срезав путь по лужайке, пошла к ее дому. Квартал нуждался в благоустройстве, фонари перегорели. Почти невидимая в темноте, я шла по узкому тротуару к дому Джинни. Провела рукой по деревянному заборчику вокруг ее двора, остановилась и заглянула в щель между досок. Во дворе никого не было; свет шел только от окна в гостиной.
Я подтянулась, перелезла через забор и неуклюже приземлилась на траву. По всему фасаду дома шли раздвижные стеклянные двери, сквозь которые можно было наблюдать за происходящим в доме, как на телеэкране. Джинни, видимо, считала, что в ее дворе никого нет, и не закрывала дешевые жалюзи, висевшие по обе стороны дверей. Она вела себя так, будто никто за ней не наблюдал. А зря, ведь за ней наблюдала я. И время подгадала идеально.
В тот момент в моей жизни не все шло гладко. Вдобавок к шантажу мой парень почти со мной не разговаривал. Дэвид не обрадовался, когда я рассказала про угон «Ниссана Z», и после этого я задумалась, стоит ли продолжать ему во всем признаваться.
— Ты угнала машину? — Дэвид не поверил своим ушам. — Зачем?
На следующий день после концерта мы сидели в гостиной и обсуждали мой последний проступок. Дэвид сердито расхаживал по комнате. Маленькая статуя Свободы свисала с его пальцев и раскачивалась, как метроном. Я не сводила с нее глаз: вот бы она нас загипнотизировала — и мы просто уснули.
Я пожала плечами:
— Захотелось.
Его глаза гневно полыхнули:
— Но ты же знала, что так нельзя!
— Да, знала. Но мне было все равно. Ты что, не понимаешь? Чтобы поступить правильно и следовать правилам, я должна захотеть! А что я получаю взамен, когда следую правилам? Ничего. Ничегошеньки я не получаю!
Я думала об этом с тех пор, как Эверли назвала нашу дружбу «симметричным симбиозом». Она переняла от меня кое-какие «темные» черты, а я от нее — «светлые». В результате произошло психологическое «опыление», которое пошло на пользу нам обеим. Мы поддерживали друг друга. Получалось, что наши с Эверли отношения были гармоничными, мы в равной степени отдавали и получали, чего нельзя было сказать о нас с Дэвидом.
— Что это значит? — огрызнулся он.
— Думаю, ты не отдаешь себе отчета, как часто обращаешься ко мне за советом. Как часто не имеешь ничего против моего социопатического поведения, если тебя это устраивает, — ответила я. — И я тоже ничего не имею против! Я рада, что ты исследуешь свою темную сторону. Мне нравится делиться с тобой самым сокровенным. Но ты не делаешь того же для меня. С тех пор как ты переехал сюда, я лезла из кожи вон, чтобы быть хорошим партнером. Я пыталась тебя понять. А ты мало того, что не поддерживаешь меня, так еще и подрываешь мою самооценку и смеешь говорить, чтобы я «вела себя хорошо»!
— Я не угоняю машин, Патрик.
— Я тоже не угоняла. До вчерашнего вечера. И сделала это из чувства противоречия, потому что мне захотелось устроить бунт — против тебя. Я знала, что ты разозлишься, что мы поссоримся и начнем выяснять отношения.
— Хочешь сказать, это я виноват?
Я сжала кулаки и закрыла глаза. Стеклянные двери были открыты и выходили во двор, из соседской трубы доносился запах дров. Боже, как мне хотелось зажечь огонь в камине, поставить джаз и сесть с бокалом вина. Забраться на подоконник в моем панорамном окне и спокойно ждать возвращения Дэвида. Вместо этого я ощущала себя в ловушке в своем доме и сражалась с желанием как следует вмазать своему бойфренду.
— Нет, — мне удалось выровнять голос, — но мне кажется, баланс в наших отношениях нарушен. — Я указала на брелок со статуей Свободы, который он по-прежнему держал в руках. — И кстати, я считаю, что нам не стоит больше пользоваться этой штукой.
Он инстинктивно сжал брелок:
— Что? Почему?
— Потому что это тупо! — выпалила я. — С какой стати я должна обо всем тебе рассказывать? Ты мой парень, а не исповедник. — Я потянулась и взяла его за руки. — Ты мой любимый человек, — сказала я, — и я хочу, чтобы ты принимал меня такой, какая я есть, так же как я принимаю тебя. Хочу, чтобы мы были партнерами. Равноправными партнерами.
Он растерялся, но я видела, что он пытался меня понять.
— Я тоже этого хочу, — ответил он.
И мы договорились, что будем поддерживать друг друга, работать над общением. Но на деле ничего не изменилось. Мало того, Дэвид как будто с усиленным рвением ушел в работу. Любые попытки привлечь его в мой мир встречали непонимание, а то и гнев. Я знала, что отчасти сама в этом виновата. Жить с таким человеком, как я, было очень непросто. Но мне казалось, что Дэвид этим пользовался. Раз я социопатка, значит, ему можно не брать на себя ответственность за свое поведение. Он маскировал свои изъяны моими, и я ничего не могла с этим поделать. Я будто взошла на гильотину и ждала, когда упадет нож.
Между нами висело постоянное напряжение, и мне было негде от него скрыться. Мой дом, единственное прибежище, которое когда-либо у меня было, стал моим самым нелюбимым местом на свете. Повсюду меня преследовали напоминания о более счастливых временах. Везде были фотографии и приметы «нормальной» жизни, ускользавшей у меня из рук. Теперь мой дом меня раздражал и вызывал клаустрофобию. Поэтому я переключила внимание на Джинни. Наблюдение за ее крошечным мирком стало идеальной разрядкой для моего растущего беспокойства. Я рассуждала так: «Если Дэвид больше меня не принимает, значит, я не должна играть по его правилам. Я могу быть собой и открыться всем своим проявлениям». В какой-то степени я чувствовала себя сбежавшим из зоопарка тигром. Я не испытывала голода, но с удовольствием снова вышла на охоту. Джинни охотилась на меня, а я — на нее.
В последние недели Джинни дошла до отчаяния, пытаясь выманить у меня деньги. Поначалу она атаковала меня письмами. Я не отвечала, и тогда она начала звонить с угрозами. И день и ночь экран моего телефона вспыхивал, и на нем отображалась надпись «Звонок с незнакомого номера». Она оставляла голосовые сообщения, настоящий бред сумасшедшего с недвусмысленными угрозами расправы. Ее звонки стали для меня истинным даром бездны, самой питательной подкормкой для моего теневого «я». Ее невменяемые угрозы могли напугать кого угодно, но она недооценила степень моего безразличия. Каждой анонимкой, каждым звонком с «неизвестного» номера она провоцировала лавину социопатических реакций. Сильнее всего меня задевали ее попытки представить моего отца бесчестным человеком. Я не знала, как мне с этим быть.
С одной стороны, я была в курсе о его вполне заслуженной репутации бабника. Но меня это никогда не волновало. Возможно, зря, учитывая, как пострадала мама от его привычки заглядываться на других женщин. Однако отцу, как и многим мужчинам аналогичного темперамента, удавалось нормализовать свое поведение. «Я десперадо[14], детка, — любил говорить он. — Как в песне поется».
Но даже я вынуждена была признать, что с его маленьким «хобби» что-то было не так. Я чувствовала это на уровне смутного подозрения, будто не хватало одной детали головоломки. Так, однажды мы ужинали в ресторане, и в туалете ко мне подошла женщина, решив, что мы на свидании, и предупредила меня, чтобы я была осторожнее. А один раз я убиралась на чердаке и нашла стопку фотографий отца в окружении десятка молодых женщин, полностью или частично раздетых.
Вот что не давало мне покоя в анонимке Джинни. Как всякая хорошая мошенница, она предоставила частично верную информацию, рассчитывая, что ей поверят. Например, я знала, что отец частенько задерживался в офисе допоздна. А фотографии, которые описала Джинни, соответствовали найденным на чердаке. Проблема заключалась в том, что я не могла определить, является ли такое поведение плохим. Джинни не обвиняла моего отца в уголовном преступлении; ее единственной претензией к нему было то, что он не сделал ее «звездой». Упомянутые снимки могли опозорить его, но позор не тюрьма. Так какая разница, как он там «развлекался» после окончания рабочего дня?
Я оказалась в затруднительном положении. Я прекрасно понимала, что могу ошибиться, пытаясь рассудить, какое поведение является «плохим», а какое — «хорошим». Доктор Карлин подтвердила это на одной из наших первых встреч.
— У тебя так называемая низкая терпимость к патологии, — сказала она.
Я спросила, что это значит, а она объяснила:
— Это то же самое, что высокий болевой порог к страху. Люди и обстоятельства, которые другим кажутся опасными или проблемными, не вызывают у тебя никаких опасений. Твое восприятие нарушено: потенциально опасные ситуации кажутся тебе безопасными. У социопатов так бывает. — Я вспомнила мужчину с котятами.
Как же понять, что происходит? Являются ли папины отношения с женщинами проблемным поведением? Возможно ли, что моя «низкая терпимость к патологии» ослепила меня и я не замечала поведения, которое другие считали опасным и проблемным?
Я была в растерянности, а главное, мне не с кем было посоветоваться. Дэвид ясно заявил о своих чувствах. Отцу, естественно, я рассказать не могла. Эверли была моей клиенткой, обсуждать с ней подобные ситуации было неэтично. Я не могла поговорить об этом даже с доктором Карлин, так как знала, что та не одобрит моей слежки за Джинни. Ведь это будет означать, что я нарушила договор.
«Вот почему я еще много лет назад предлагала тебе выработать здоровые методы коррекции! — наверняка сказала бы она. — Чтобы ты была готова, когда разрушительные импульсы вновь дадут о себе знать. По любой причине». И она была бы права. Мало того, она могла заявить в полицию. Так поступил бы любой разумный человек. Но я не хотела вмешивать в это дело полицию… и кого бы то ни было.