— Господи, — я аж отпрянула, — из меня как будто бесов изгоняли. — Я покачала головой и подошла ближе к зеркалу. — Нет, правда, может, мне покреститься?
Эверли подошла со спины и тоже посмотрела в зеркало. Склонила набок голову и улыбнулась:
— Не помешает.
Бассейн Дориана стоял на обрыве над Голливудскими холмами, и город внизу напоминал опрокинутый небосвод, усеянный звездами. Я сделала глубокий вдох и нырнула, прорезав водную гладь и опустившись на дно. Честно говоря, я бы и не всплывала.
Я считала про себя, но, когда уже не смогла больше задерживать дыхание, вынырнула и подплыла к Эверли, сидевшей на бортике джакузи. У нее был расстроенный вид.
— Ты меня убиваешь, — сказала она.
Я огорченно надула губы. Было почти три часа ночи. После концерта мы с Эверли поехали к Дориану праздновать окончание резидентства. Поначалу, пока концертный адреналин еще не выветрился, всем было весело. Эверли с группой радовались и ликовали; я, как обычно, плыла на хвосте их эмоций. Но потом атмосфера изменилась, и мое настроение — тоже. Вскоре после этого мы прыгнули в бассейн поплавать, и я поняла, что погружаюсь в знакомое апатичное состояние. Поэтому решила: «Будь что будет» — и призналась Эверли, что собираюсь уволиться.
— Я понимаю, ты расстроена, — сказала я и посмотрела на подругу. — Но я просто больше не могу. — Я помолчала и добавила: — Я пойму, если ты больше не захочешь со мной дружить.
Эверли взглянула на меня как на чокнутую:
— Ты чего, Патрик? Почему ты решила, что я не захочу с тобой дружить? — Она толкнула меня ногой, чтобы привлечь мое внимание. — Давай начистоту, — попросила она. — Разве ты не чувствуешь моего отношения к тебе? Не понимаешь в глубине души, что ты — моя лучшая подруга и я люблю тебя?
— Дело не в том, что я не чувствую, — ответила я, — просто я не доверяю своим оценкам. Тебе не понять: не только мое представление о любви искажено, другие тоже этим страдают. — Я покачала головой. — Меня никогда не любили, Эверли. Людей притягивает мое теневое «я». Им нравятся мои дерзость, тьма, свобода от эмоций; из-за этого их тянет ко мне как магнитом. Они хотят быть такими же и берут то, что им нужно. Используют меня. Как ты сама говорила, им передается мой иммунитет, им нравится быть моими соучастниками. И я тоже их использую. — Я склонила голову набок и продолжила: — Но через некоторое время случается следующее. Меня начинает бесить, что меня используют, и я сама перекрываю к себе доступ. Или же у другого человека включается чувство вины, а я становлюсь козлом отпущения. — Я нахмурилась, ощутив подступившее к горлу негодование, и дерзко взглянула на Эверли. — Но, знаешь, я больше не собираюсь это терпеть.
— Что именно? — спросила она.
— Не собираюсь быть невидимкой, — продолжила я, чувствуя, как раздражение усиливается. — Нет, правда. Почему я должна прятаться за «маской здравомыслия»? Я, между прочим, куда нормальнее прочих. — Я указала на мерцающие внизу огни Лос-Анджелеса. — Вот где ненормальные. Знаешь, сколько там психов? Знаешь, сколько людей отрицают свои темные позывы? Ведут себя так, будто социопатия — отвратительная болезнь, к которой они сами не имеют отношения. Обзывают социопатками школьниц, которые не ведут себя как все, а втайне им завидуют, хотят быть на них похожими! — Я повернулась к Эверли и усмехнулась: — Да, я социопатка, но я, по крайней мере, это признаю. А они? — я снова указала на город. — Они не имеют права судить. Так же как не имеют права судить о депрессии, тревожности или ПТСР. И знаешь почему? Потому что я, блин, не тест Роршаха! Я не позволю проецировать на себя чужие проблемы. Я не для того живу, чтобы воплощать чью-то безумную интерпретацию любви! Только потому, что кто-то решил, что другой интерпретации быть не может.
— Но в мире не одни психи, Патрик, — возразила Эверли. — Веришь или нет, в мире есть люди, которые действительно тебя любят. Вот я, например. Или Дэвид.
Я посмотрела вниз и задумалась над этим несомненным фактом, на миг засмотревшись на искристое отражение луны в воде.
— Я знаю, — согласилась я. — В глубине души я чувствую, что ты меня любишь. И Дэвид. — Я беспомощно пожала плечами. — Но он отказывается принимать меня такой, какая я есть.
— Ты вроде говорила, что Макс принимал тебя такой, какая ты есть, — заметила Эверли. — И все равно у тебя с ним ничего не вышло.
— Потому что он принимал только мою темную сторону, — ответила я и вытянула руки. — Смотри, Дэвид находится на самом краю «хорошей» части спектра, а Макс — на краю «плохой». А мне нужно что-то среднее.
Эверли растерялась:
— И что же это?
— Я. — Я замолчала, осознавая всю важность своих слов. — Я социопатка, — продолжила я, — и я нахожусь в середине этого спектра. При этом всю свою жизнь я зачем-то ориентировалась на людей, которые социопатами не являются, считала их своим компасом. — Я покачала головой. — Сначала я хотела быть «хорошей» ради мамы. Потом — ради Дэвида. Эта стратегия всякий раз не срабатывала. — Я сделала медленный вдох. — Реальность же заключается в том, что мне нужно захотеть стать хорошей ради себя самой. Я должна захотеть делать здоровый выбор, разглядеть в этом пользу для себя, а не поступать так потому, что кто-то другой меня к этому подталкивает.
Я повернулась к Эверли спиной и опустила голову на край бассейна. Уставилась на гигантский бетонный блок, которым заканчивалась одна из стен дома, и вновь подумала о Ротко и его экспрессионистских цветных полотнах.
— Ты все верно подметила. С Дэвидом я одна. С тобой — другая. А все остальные вообще меня не замечают. Это должно прекратиться. Я должна принять себя и быть со всеми и всегда одинаковой. Я всегда должна быть собой. Лишь так в моей жизни установится порядок. — Я замолчала и добавила: — Лишь так я смогу впустить кого-то в свою жизнь.
Я снова посмотрела на воду и поняла: будет трудно полностью отказаться от невидимости. Мое существование было отчасти основано на моей способности мимикрировать. Благодаря невидимости я получала неограниченный доступ к людям, местам и приключениям — талант, ради которого другие многим готовы были пожертвовать.
В голове закружился калейдоскоп воспоминаний. Шероховатые кирпичи в подземном тоннеле, вид с балкона заброшенного отеля. Я улыбнулась, вспомнив шерстку Самсона, его голову у себя на коленях в один из дней, принадлежавших только нам двоим. Ночи, когда в чужих колонках надрывалась труба Майлза Дэвиса, а я неслась по кочкам в Лорел-Каньон. Я закрыла глаза и призвала чувство благодарности — за то, что никогда не боялась долгого и абсолютного одиночества и не брезговала примерять чужие платья. Моя жизнь была поистине необыкновенной. Неортодоксальной и необыкновенной.
— И когда планируешь начать? — лукаво спросила Эверли, прервав мои размышления.
— Завтра, — выпалила я и пропела строчку из песни «Джейнз Аддикшн»: — «Завтра уходим в отрыв!»
Эверли рассмеялась.
— У меня для тебя новости, — сказала она, — завтра уже наступило.
Я ухватилась за край бассейна и хитро улыбнулась:
— Тогда пора начинать.
Эверли расхохоталась и толкнула меня в бассейн. Я ушла под воду.
Уже под водой я поняла, что не успела задержать дыхание. Это чувство давно стало для меня привычным. Вода накрыла меня с головой и попала в глаза, затуманив вид на город. Искусственный ландшафт еще разок вспыхнул перед глазами, его края полыхнули и медленно померкли в подводной мгле, пока и от них не осталось лишь смутное воспоминание.
Эпилог. Современная любовь
— Тетя Патрик! — позвал меня мальчик. — Можно задать вопрос?
С описанных в книге событий прошло больше десяти лет; я приехала к сестре на День благодарения. Мы только что поужинали, и мой племянник Харрисон зашел в столовую и сел рядом со мной. Он с любопытством смотрел на меня, а его глазки хитро поблескивали, точь-в-точь как у Харлоу в детстве.
— Не знаю, — поддразнила его я, — а ты умеешь?
Он нахмурился; тонкие каштановые волосики вуалью падали на лоб.
— Эй, — саркастически произнесла я, — я не буду ждать весь день!
— Ждать чего? — спросила Харлоу. Они с ее мужем Гибсоном присоединились к нам. Она села на соседний стул и взяла мой бокал с вином.
— О чем толкуете?
— Хотела бы я знать, — ответила я. — Твой сын хочет меня о чем-то спросить.
— Вот как, — сказал Гибсон.
Харрисон смущенно улыбался и соглашался смотреть на меня лишь краешком глаза. Он чуть-чуть повернул голову.
— Тетя Патрик, — проговорил он, робко поглядывая на мать, — это правда, что вы воришка?
Я в притворном шоке раскрыла рот и прижала руку к груди:
— Воришка? — Я усадила его к себе на колени. — Нет, дорогой, я не воришка. Но я часто вру, — шепнула я ему на ухо достаточно громко, чтобы сестра услышала.
— О господи, — фыркнула Харлоу и отпила вина. Закатила глаза и бросила на меня многозначительный взгляд. Харрисон захихикал и слез с моих коленей. — Все твоя статья, — объяснила она. — Все только о ней и говорят.
Я написала статью для «Нью-Йорк таймс» под названием «Мой муж женат на социопатке». В ней я признавалась в своем диагнозе и размышляла о своем браке. Статья вышла около месяца назад и произвела большой переполох.
— Ты про колонку? — спросила мама, войдя в комнату. Отец вернулся с кухни и встал рядом с ней. Я всегда радовалась, что они поддерживали отношения, хотя давно развелись. Но в последние несколько недель — особенно. — Мне очень понравилось, — сказала мама. — Очень интересно.
— А ты читала комментарии? — спросил папа и сел рядом с Харлоу.
Я покачала головой.
— Не читала? — изумленно спросила Харлоу. — Их тысячи! Весь интернет трещит.
— Да знаю я, — крикнул муж с кухни. Через минуту он к нам присоединился, перекинув через плечо посудное полотенце. — Я-то стараюсь не обращать внимания, но, если честно, хочется кое-кому из этих козлов надрать зад, — сказал Дэвид.