ачу, я сто процентов притворяюсь. — Я вытянула палец, потому что вспомнила одно исключение. — Я плачу по-настоящему, только когда слышу песню «Я плыву» Кристофера Кросса, потому что вспоминаю наш первый дом в Сан-Франциско с видом на мост «Золотые ворота». — Я перевела дыхание. — Люди, которые нуждаются во внимании и одобрении, выводят меня из себя, — продолжила я. — И я знаю: ты считаешь, что таких людей большинство и я неправа; но я ничего не могу с собой поделать. — Я снова глубоко вдохнула. — Да, раз мы об этом заговорили, дружелюбие не мой конек. Я могу притворяться дружелюбной, но недолго, потому что меня это утомляет. Я не люблю собак и детей. Никогда не стану одной из тех женщин, кто говорит: «Ой, дайте подержать вашего малыша!» Если понимаешь, о чем я.
Дэвид закусил губу, пытаясь не рассмеяться.
А меня уже было не остановить.
— О, и еще меня бесят люди, в своих решениях руководствующиеся чужим мнением. Я не знаю, что такое стыд, крайне редко испытываю раскаяние, а мое обычное состояние — полное безразличие ко всему. — Я нервно сглотнула. — Это лишь некоторые факты обо мне, есть еще миллион других, я просто не припомню. Но все это я, такая, какая есть, и я себе такой нравлюсь, — подытожила я. — Я нравлюсь себе и надеюсь когда-нибудь понравиться и тебе. Потому что мне не хочется проживать остаток жизни без тебя.
Дэвид обнял меня и поцеловал. Я расслабилась на его груди. Всего несколько секунд назад мысли напоминали рассыпавшийся пазл, но теперь все встало на свои места. Он прислонился лбом к моему лбу, и несколько секунд мы стояли молча. Потом он обнял меня еще крепче.
— Я тебя люблю, — прошептал он мне.
Я поцеловала его в шею.
— Я тебя тоже люблю, — ответила я, позволила ему еще немного подержать себя в объятиях и добавила: — Но я ненавижу обниматься.
Его руки обмякли, но он не отпустил меня. Заглянул мне в глаза и спросил:
— Серьезно?
— Да! — ответила я, стараясь обратить все в шутку и высвободиться из его объятий. — Вот что я имею в виду, — объяснила я. — Я люблю тебя, но я просто другая, понимаешь? Не плохая, не хуже других, — поправила я, — а просто другая.
Но Дэвид смотрел через мое плечо: что-то его отвлекло.
— А чья это машина? — спросил он.
Я вздохнула:
— Ты слышал, что я сказала?
— Да. Но чья это машина? — повторил он.
Я взглянула на дорожку и пожала плечами.
— Не знаю, какого-то парня, — ответила я. — Вчера ночью угнала.
Дэвид в ужасе уставился на меня:
— Что?
— Да моя это машина, — язвительно ответила я, — купила несколько месяцев назад.
— Господи, Патрик, — он выдохнул, — зачем так меня пугаешь?
— Затем, что ненавижу, когда ты меняешь тему посреди разговора!
Он покачал головой:
— Это несправедливо.
Я вздохнула.
— Да, я знаю, — ответила я и взяла его за руку, — и я обещаю исправиться. Но ты тоже должен над собой поработать. — Я затаила дыхание. — Думаю, мы идеальная пара. Но, если мы хотим быть вместе, нам нужна помощь.
— Ты имеешь в виду психотерапевта?
— Да.
Дэвид с сомнением вскинул брови:
— И какой психотерапевт научит меня отличать, когда ты действительно украла машину, а когда про это шутишь?
— Особенный, — я хитро улыбнулась. — Мне не терпится вас познакомить.
Дэвид окинул взглядом кабинет.
— Я много слышал об этом месте, — сказал он. Мы пришли к доктору Карлин на первый сеанс психотерапии для пар. Она договорилась работать с нами с одним условием.
— Если ты будешь продолжать ходить ко мне на приемы, Дэвид тоже должен посещать сеансы индивидуальной терапии, — сказала она. — Он не должен чувствовать, что это только про тебя.
Дэвид обрадовался: он был уверен, что доктор Карлин разделит его точку зрения, что я должна стать более «социализированной». В первый день он был полон энтузиазма.
— Я целиком за эту идею, — ответил он, когда доктор Карлин спросила, как он себя чувствует. — Я очень люблю Патрик и хочу, чтобы терапия помогла. Я чувствую, что в глубине души она хорошая. Всегда чувствовал. — Он сжал мою руку. — И я готов на все, чтобы она тоже это поняла.
Он сделал глубокий вдох, а я закусила губу, стараясь не ухмыляться. Я смотрела на свои колени, но чувствовала, что Дэвид переводит взгляд с доктора Карлин на меня и обратно на доктора Карлин.
— В чем дело? — наконец спросил он.
Доктор Карлин сочувственно кивнула.
— Я вижу, что ты очень любишь Патрик, — сказала она, — но цель парной психотерапии не в том, чтобы помочь ей. — Доктор Карлин выждала немного, дав ему возможность осознать сказанное. — Наша цель — сосредоточиться на ваших отношениях. Я хочу, чтобы в вашей паре наладилась долгосрочная удовлетворительная здоровая динамика.
— Я тоже этого хочу! — воскликнул Дэвид. — Я всегда только этого и хотел.
— Да, но при этом я должна вести себя как послушная маленькая девочка, — ответила я.
Доктор Карлин бросила на меня суровый взгляд.
— Дэвид, ты говоришь, что любишь Патрик и видишь в ней хорошее.
— Да, — ответил Дэвид, — и так было всегда.
Она кивнула и спросила меня:
— Патрик, что ты слышишь, когда Дэвид так говорит?
Я резко выдохнула:
— Я слышу, что он любит меня вопреки всему, что обо мне знает. Что его чувства ко мне не безусловны. Что он любит меня такой, какой я могла бы стать, согласно его мнению, но не такой, какая я есть сейчас.
— Это неправда, — ответил он и повернулся к доктору Карлин: — Послушайте, я же вижу, как ей тяжело. И хочу помочь. Я хочу, чтобы она поверила в себя так же, как я верю в нее…
— Но я в себя верю! — взорвалась я, напугав его. — Просто я верю в другую себя! Как ты не понимаешь? Не нужна мне твоя помощь, чтобы стать «хорошей», или «лучше», или какой ты там меня возомнил в своем воображении! Я социопатка, Дэвид. И никакая поддержка, никакая «помощь» от тебя этого не изменит. И даже если изменила бы, я не хочу меняться!
Он сложил руки на груди и гневно посмотрел на доктора Карлин.
— Дэвид, — спросила она, — что вы только что услышали?
— Что она не хочет меняться, — сердито выпалил он. — И ей неважно, чего хочу я. Это не имеет значения. Ей плевать на меня, и неважно, как сильно я ее люблю и насколько она мне небезразлична… Ей все равно — это единственное, что имеет значение. Она социопатка и будет делать то, что ей вздумается, в любом случае.
Доктор Карлин взглянула на мою реакцию, но я просто смотрела прямо перед собой. Потом она перевела взгляд на Дэвида и снова на меня.
— Что ж, — произнесла она, — кажется, ход работы уже ясен.
Дэвид потянулся ко мне и взял меня за руку.
— Тогда за дело.
— Ладно, — я сделала глубокий вдох. — Ладно.
Это было нелегко. Несколько месяцев у доктора Карлин мы только скандалили. Надо отдать Дэвиду должное, он очень старался на сеансах индивидуальной терапии и осознал свою причастность к нашим предыдущим проблемам в отношениях. Он наконец признал, что его смущает моя апатия, и согласился, что относился ко мне снисходительно и критично, когда я не реагировала на его любовь так, как он ожидал и как ему было необходимо.
— Думаю, происходит следующее: я проецирую свои эмоции на тебя, потому что ты — как чистый лист, — произнес он. — Это позволяет мне избежать ответственности за свои чувства. И когда на тебя злюсь, я веду себя так, будто ты первая на меня разозлилась. Когда расстраиваюсь, спрашиваю тебя, что не так.
Мне было очень интересно наблюдать, как он это осознаёт. Он сказал доктору Карлин:
— Думаю, я привык использовать ее социопатию как оправдание. Мне хочется, чтобы ей было не все равно, и я злюсь, когда вижу, что ей все равно.
— Потому что ты по-прежнему считаешь, что это выбор, — ответила я, — и это меня бесит. Поэтому я подбрасываю тебе наживку и провоцирую эти ссоры. Я вижу, когда ты нечестен с собой, и использую это, чтобы «нарваться на драку». И тогда веду себя деструктивно, потому что знаю, что ты во всем будешь винить себя.
Дэвид погрустнел:
— Это правда, я во всем виню себя.
— Я знаю, — ответила я и пообещала: — Поэтому больше не намерена так поступать.
Поначалу подобные признания возникали только на сеансах психотерапии, но постепенно вошли в наш повседневный лексикон. Дэвид сдержал слово и очень старался; он не только стремился понять мой тип личности, но и начал сочувствовать тем, кто страдал тем же расстройством. По совету доктора Карлин он тоже начал изучать социопатию: сначала помогал мне с анализом данных для диссертации, а когда я ее дописала, вычитал все множественные редактуры, хотя работа насчитывала несколько сотен страниц. Когда я защитилась, Дэвид продолжил собственные исследования.
Как я давно догадывалась, понять меня ему помогли эмпирические данные о социопатии. Чем больше он читал и узнавал, тем больше меня поддерживал. Дэвид перестал воспринимать меня как ущербного человека и понял, что я просто другая. А главное — он перестал принимать наши различия на личный счет. Поняв мой тип личности, он приобрел объективность, перестал остро реагировать и стал более эмпатичным.
Что касается меня, я удвоила усилия и начала работать над своей социализацией. Дэвид был эмоциональным человеком, общительным, ласковым и добрым, и я попыталась ему соответствовать, насколько это было вообще возможно. В ходе работы над собой я поняла, что тоже предвзято отношусь к людям, которые на меня непохожи, и в моем подсознании засели укоренившиеся предрассудки.
— Я не доверяю людям, которые кажутся чересчур «милыми», — заметила я однажды у доктора Карлин. — То есть совсем не доверяю. Когда кто-то излишне мил и добр со мной, мне хочется им врезать.
— Даже мне? — спросил Дэвид.
— Иногда, — призналась я. — Мне кажется, я инстинктивно воспринимаю любое проявление доброты как манипуляцию.
Дэвид терпеливо выслушал меня и ответил, осторожно выбирая слова: