Здание, кажется, было округлым, вытянутым наподобие груши.
–Да это ж улей!– воскликнул Пригоршня.
–Это – Проклятый город,– откликнулся Май,– здесь нельзя находиться.
–Бред,– отрезал Никита,– Искра совсем окоченела, ей нужно спрятаться от ветра. И всем нам не помешает.
Я осмотрел постройку. Ни окон, ни дверей. Правда, на верхушку вела лестница – тонкие на вид, пергаментные ступеньки. Пальцы уже практически не слушались, и спорить не было времени.
Кивнул Никите на лестницу, напарник понял.
–Кто вперед?
Жутко не хотелось выступать в роли благородного разведчика, но Май замялся – видно было, что он скорее замерзнет насмерть, чем сунется в улей. Мы с Пригоршней уставились друг на друга.
–Я,– вздохнул напарник,– Химик у нас умный, но чахлый, придется мне.
–Н-не ходи,– проговорила девушка,– п-пожалуйста, П-пригоршня! Оттуда н-не возвращаются!
–Я, Искорка, и не оттуда возвращался!
Пригоршня скинул рюкзак и принялся карабкаться на верхушку улья. Его мотало – видимо, там, наверху, ветер был сильнее. Мы с Искрой и Маем сжались в один клубок, подрагивая от холода. Девушка, оказавшись между нами, мелко тряслась и что-то бормотала, на ресницах ее замерзли слезы.
–Спускаюсь внутрь!– крикнул Пригоршня.
Потянулись бесконечные минуты ожидания. Через некоторое время я понял, что засыпаю – верный признак подступающей смерти от переохлаждения. Никиты все еще не было. Искра начала падать, Май подхватил ее, принялся растирать уши, руки…
–Пойду за ним,– решился я.– А лучше пойдем вместе. Выбирайте, что больше по нраву: замерзнуть здесь к чертям собачьим или сунуться внутрь?
Май прерывисто вздохнул:
–Давай вместе.
Подъем я запомнил смутно – череда изматывающих, монотонных движений далеко за пределами человеческих сил. Вещи мы тащили на себе, может, это и было глупо, но на умственные усилия не осталось ресурсов. Наконец, мы оказались на верхушке улья, и в лицо ударила метель. Почти ничего не было видно, я скорее нащупал, чем рассмотрел, круглую воронку лаза и подался внутрь, выставив руки в попытке ухватиться…
…Темнота. По счастью, я приземлился на рюкзак – в спину что-то врезалось, но, по крайней мере, не сломал позвоночник. В темноте я не мог разглядеть даже сводов помещения. В том, что это – именно помещение, не сомневался: воздух был затхлым и, к счастью, достаточно теплым. Звук дыхания отражался от стен. Где-то капала вода. Размеренно, гулко.
–Никита!– позвал я тихо.– Искра! Май!
Странное шелестящее эхо. Я выпутался из лямок рюкзака и аккуратно перекатился на четвереньки. Темно – не то слово, черно кругом, даже собственных рук не видно. Интересно, где же я оказался? Фонарик был в кармане. Я нащупал его и включил, направив вверх, чтобы свет рассеялся и не так резал глаза.
Все равно навернулись слезы – слишком долго я пролежал в абсолютной темноте. Постепенно проступили очертания тесной комнатки – шестиугольные стены, шестиугольный потолок… Высота помещения – метра два от силы, выпрямиться получается, но – давит. Хорошо, что у меня нет клаустрофобии.
Все поверхности гладкие, из напоминающего пергаментную бумагу материала. Ни следа двери.
–Пригоршня!– позвал я уже громче.
Снова – легкий шелест эха, будто таракан пробежал по листу фольги. Аж мурашки по коже. Никто не откликнулся.
–Не будем унывать,– отчетливо произнес я.– Главное, я здесь один. Никаких мутантов. И тепло. С остальным разберемся.
Поймал себя на том, что говорю вслух. Эхо усилилось. Я замолчал и занялся делом: ощупал все поверхности в поисках выхода. Тщетно. Стены были слегка теплыми и абсолютно глухими, только материал немного пружинил при нажатии. Ждать развития событий, сажая батарейку фонарика, было глупо, поэтому я вооружился ножом, взял фонарь в зубы и попытался взрезать стену. Неудачно. Обманчиво-бумажная, она не поддавалась, лезвие скользило, оставляя вмятину, которая, впрочем, тут же расправлялась.
–Без паники,– посоветовал я самому себе.– Пустяки, дело житейское. ПРИГОРШНЯ! МАЙ! ИСКРА!
Только вода капала. Откуда, интересно? И куда? Нет ни мокрого пятна, ни следа капели. Значит, звук проникает извне. Я прижался ухом к стене, силясь понять, откуда именно, но показалось, что отовсюду.
Чем хорошо застрять в лифте – знаешь, что вытащат. Может, через час, может, утром, но вытащат. Здесь надежды на помощь было мало, и я не понимал, где оказался. Внутри улья – точно, но почему в ячейке, почему один? Что произошло, пока валялся без сознания?
На этот раз эхо появилось, хотя я молчал. Топот мелких хитиновых лапок, снабженных цепкими ворсинками. Скрежет крыльев. Кажется, сверху. И со всех сторон. Я отпрыгнул на середину ячейки, луч фонаря заметался по стенам. Никого.
Интересно, сколько времени нужно, чтобы человек сошел с ума в одиночном заключении? Как по мне – не так уж и много.
Я сел на пол, поставив перед собой фонарик так, чтобы тот светил в потолок, и сунул руки в карманы. Пальцы сжали знакомый гладкий предмет… «миелофон»!
Долбаные соты! Долбаный улей! Какого черта? Разнесу!– Пригоршня.
Мамочка, мамочка, мамочка… Проклятый город, проклятый!– Искра.
Должен быть выход. Должен быть. Искра жива? Где все?– Май.
Значит, они живы! Радость захлестнула с такой силой, что я не сразу разобрал в мешанине дружеских голосов другие.
Шепот, скрежет, шелест. Медленно ворочаются сонные образы, проступающие, как лицо утопленника из-под воды, из моих собственных мыслей. Я провалился в них, будто в водоворот.
Тепло, безопасность. Рядом БОЛЬШОЕ. Придет и накормит. Сытость, тепло. Рядом ДРУГИЕ-Я. Большое смотрит и показывает: клубится серое – облака, вздымается дыханием болото. Там другой мир, мир больших. Мне рано. Другим-я тоже рано. Придет время – выйдем. Где Большое?! Другие-я рядом. Плохо. Голодно. Холод. Голодно. Больно другому-я. Всем больно. Холодно. Большое вернулось. Большому больно. Нам тепло. Нам сыто. Большому больно. Большому плохо. Большое слабеет. Нас становится меньше. Голодно. Рано выходить. Не можем выйти. Большое говорит: спите. Спите все. Спите долго, придет Большое, будет сыто и тепло.
С огромным трудом я выкарабкался из чужих ощущений – не мыслей, а образов, чувств, ощущений – личинки, впавшей в анабиоз, десятков спящих существ, жизнь в которых едва теплится, если это, конечно, можно назвать жизнью. Инкубатор манипуляторов – вот что такое – Проклятый город.
И я, значит, в одной из сот этого улья, к счастью, пустой.
Выпустил «миелофон». Одно утешает: Большое, видимо, матка, издохло и давно не приходило. А личинки, похоже, безопасны.
Только лучше бы не погружаться больше в их оцепенелое существование. Пора выбираться. Манипуляторы не разумны, они не могли создать межпространственных телепортов или подобного, а это значит, что соты открываются механически. И надо только понять, как. Личинки не помогут, они не обладают этим знанием. Друзья, запертые так же, как я,– тоже.
Думай, Андрюха, ты же умный. Напряги могучий интеллект.
Кто сказал, что дверь – в стене? Ты же падал? Падал. Значит, выход в потолке.
Я принялся ощупывать его, помогая себе ножом. Прошелся по граням – тщетно. И по наитию надавил в середину потолка, чувствуя себя атлантом, расправившим плечи.
Поверхность разошлась, и рука неожиданно провалилась, продавив ее. Края плотно обхватывали запястье, но я мог пошевелить пальцами. Воодушевленный успехом, я вцепился в края клапана и раздвинул их настолько, чтобы пролезть. Выглянул в образовавшуюся дыру: насколько мог судить, наверху была не такая же сота, а помещение побольше.
Отпустив клапан, я быстро напялил рюкзак и, держа фонарь в зубах, полез наверх. Подтягиваться, ухватившись за податливые края отверстия, было тяжело. Я почувствовал себя хлипким школьником, извивающимся на турнике, но все-таки победил силу притяжения и, взмокший, но крайне довольный собой, вскоре оказался в другой комнате. Это был длинный коридор шириной в одну ячейку. Судя по изгибу, он тянулся по периметру улья. И в отличие от места заключения, стены его пропускали звук.
Матерился где-то недалеко Пригоршня – громко и, можно сказать, поэтически. Всхлипывала Искра. Звал сестру Май. И капала вода.
Я пошел на звук и обнаружил струйку, стекавшую с потолка – наверное, улей протекал, снег, попадая внутрь, таял…
–Пригоршня! Май! Искра!
Нет, они меня не слышали. Наверное, поверхность пропускает звук только в одну сторону, чтобы нянька могла слышать детенышей, но не мешала их сну. Придется открывать соты снаружи.
С первой я промахнулся: был уверен, что именно здесь шумит и бузит Пригоршня, присел на корточки и открыл клапан – кстати, снаружи его было отлично видно. Внутри, против ожидания, было темно, я подсветил – и остолбенел. В густой маслянистой жидкости, свернувшись калачиком, плавала личинка, ничем не напоминающая взрослую особь манипулятора. Гусеница гусеницей. Скрюченная, с короткими лапками, заканчивающимися коготками. Почувствовав свет, личинка выгнулась, и коготки заскребли по стенке.
Я с отвращением отпрянул, отпустив края клапана.
Какая же мерзость!
Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Если раньше я еще мог предположить, что манипуляторы разумны, теперь не сомневался – вся их «разумность» – лишь знания, заимствованные у людей. Манипуляторы – паразиты.
На второй раз я не промахнулся, открыл клапан и с непередаваемым удовольствием бросил сверху обалдевшему Пригоршне:
–Ку-ку, мой мальчик!
Никита оборвал поток ругани, подобрал отпавшую челюсть и полез ко мне. Вскоре мы высвободили Искру и Мая. Я хотел было поделиться своими наблюдениями, но раздумал рассказывать об ощущениях впавших в анабиоз личинок. Только про гусеницу упомянул. Искра скривилась:
–Спалить бы улей.
Не знаю, почему, но я воспротивился этой идее:
–А смысл? Он спас нам жизни. Думаю, и другим путникам может спасти.
–