— Лапшу по-тайски будешь?
Я знаю — он такие штуки любит.
И точно. Глаза у Сашки загорелись, как два фонарика.
— Бууууду!
— Тогда надо в магазин. У тебя же, небось, нет ничего дома?
— Ну не прям уж совсем ничего…
Я фыркнула.
— Да, конечно. Пельмени есть! Но пельмени нам не нужны. Если только их в фарш порубить…
— Добрая ты, Стась.
— Я зна-а-аю! — протянула я, и Сашка заржал.
В магазине Лебедев дал жару. У меня появилось ощущение, что он собирается кормить не нас с ним, а целую дивизию. Хватал не только то, что было нужно мне по рецепту, но и ещё кучу всего. Особенно всяких печенюшек…
— Сладкоежка, — пробурчала я, сама облизываясь на многочисленные набранные Сашкой вкусности.
— Увы мне, грешному, — грустно кивнул друг. — Я же один, как перст, вот и заедаю свою тоску печеньем и конфетами. Но теперь мне не будет скучно!
— Да уж. Теперь ты будешь мучить меня.
— Не-е-ет. Теперь я буду кормить тебя конфетами!
— Ничего у тебя не выйдет.
— Это ещё почему?
— У меня аллергия на шоколад.
Сашка задумался.
— Не знал… Ну ладно. Тогда печеньем буду кормить. Или вафельками…
— Ты прям какой-то сладкоежный фетишист. Ничего, я тебя перевоспитаю! — я погрозила Лебедеву упаковкой с чипсами «Принглс», который этот не любитель «Доширака» под шумок спрятал в тележку.
Друг хмыкнул, а потом вдруг подскочил ко мне, крепко-прекрепко обнял и прошептал на ухо жарким шёпотом:
— Перевоспитай меня, Стася… Перевоспитай…
И всё бы ничего, но Сашка при этом ещё и укусил меня за мочку! Не сильно, конечно, и я бы простила, если бы Лебедев для полного счастья эту укушенную мочку потом не лизнул!
Горячий Сашкин язык пополз ниже, по шее, и я почти взвизгнула, хлопнув ему упаковкой с чипсами по голове:
— Перестань! Я не твой ужин!
— Угу. Ты мой десерт, — ответил этот нахал и наглец, напоследок чмокнул меня в шею — весьма смачно, кстати — и отпустил.
— Гад ты, Сашка, — сказала я устало, ощущая, как внизу живота словно бы пружина скручивается. — Я к нему, понимаешь, со всей душой, а он меня десертом обзывает.
Лебедев смотрел на меня как-то странно. Я ожидала, что он засмеётся, как всегда, но он не засмеялся, усмехнулся только. И сказал очень мягко, совсем не свойственным себе тоном:
— Извини, Стась. Плохой из меня жених. Может, хоть муж лучше получится?
Я почему-то смутилась. И сама не могла понять, почему…
— Не говори ерунды. Хороший ты… и муж, и жених… и человек. И вообще, ты закончил с покупками-то, хороший мой? Или мы ещё что-то не взяли?
— Да вроде всё, — Лебедев будто очнулся и вновь стал прежним шкодным Сашкой. — А больше мы не унесём. Я же не Александр Терминатор, а Александр Ленивец. Хотя, нет! Вспомнил. Давай ещё пива возьмём!
— Давай, — пожала плечами я, про себя подумав: главное — закусывать. А то напоит меня этим пивом, а утром окажется, что мы ночью «поженились».
Думаете, мы — это я и Лебедев? Не-е-ет. Мы — это я и его унитаз.
Лапша по-тайски получилась объедение. Впрочем, я вообще хорошо готовлю. Не гениально, просто хорошо. Снимать с курицы кожу целиком, а потом надевать обратно, не повредив, я, конечно, не умею, но если не брать во внимание этот факт — готовлю очень даже неплохо.
Так что лапшу с курицей по-тайски Сашка уплетал за обе щёки. Причмокивая и закатывая глаза.
Я ещё салат порубила — люблю я салаты, да — и его Лебедев тоже схомячил. И уже потом, когда я для полного счастья заварила ему чай в заварочном чайнике (а не пакетик в кружке) и поставила перед носом тарелку с печеньками, Сашка похлопал себя по изрядно раздувшемуся животу и заявил:
— Вот каждый день бы так!
Я фыркнула.
— Тебе кухарка нужна, а не жена.
— А я и не спорю, — засмеялся Лебедев. — Но если бы я взял одну кухарку, без жены, родители бы от меня не отстали и довели до нервной трясучки. А так — и волки сыты, и овцы целы.
От смеха я чуть под стол не свалилась.
— Ов-в-цы-ы-ы… Это ты о своих бывших подружках, что ли?
— Да хоть бы и о них, — пожал плечами Сашка.
— А знаешь, как я их называла?
— Как?
— Царевны Лебедева.
Сашка кашлянул, а потом захохотал так, что стены задрожали.
И я вдруг поймала себя на мысли, что наизусть знаю все его реакции. Каждую ухмылочку, оттенки смеха, выражение лица когда он доволен, зол или вообще пьян. Мне кажется, я даже Ленку так не знаю, как Лебедева.
Наверное, эта мысль не должна была меня удивлять, но она удивила…
— Мы, между прочим, про пиво с тобой забыли, — вдруг сказал Сашка, разбивая мою задумчивость. — Пошли, может, в комнату, посмотрим чего-нибудь под пивасик? И «Принглс».
Я поморщилась.
— Саш, ну ты же чай уже попил…
— Ну и что? Я чуть погодя, через полчасика. Как раз чай прольётся дальше и можно будет лить сверху пиво.
— Извращенец…
— Какой уж есть. Но ты же меня всё равно любишь, да?
— Угу, — я хмыкнула. — Обожаю.
Пива я всё же выпила — не удержалась. Сложно удержаться, когда по телевизору идёт твой любимый фильм — «Служебный роман» Рязанова — а Сашка размахивает рядом коробкой с чипсами и в воздухе вкусно пахнет тёмным пивом. Хорошим пивом, настоящим, дорогим.
И я, улыбаясь и похрустывая чипсами, вспомнила, как давно-давно, курсе на втором, Лебедев объяснял мне:
— Знаешь, как отличать хорошее пиво от плохого? У правильного пива пена большая, плотная, высокая, и когда отпиваешь — на бокале остаются чёрточки. Сколько глотков — столько и чёрточек.
Я тогда покосилась на свой бокал, где не было ни одной чёрточки, и Сашка глубокомысленно фыркнул.
— Разбодяженное. Тут не только чёрточек, тут и пены не было.
Да-а-а… Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой.
— Ты чего улыбаешься, Стась? — нынешний Лебедев смотрел на меня с интересом. Зажевал чипсину. — Мда, химия… Но вкусно.
— Вспомнила, как ты меня учил отличать хорошее пиво от плохого.
Сашка рассмеялся.
— Да, это было забавно. Ты так серьёзно меня слушала… Знаешь, Стась… я никогда не говорил тебе… но мне это страшно льстило.
— Что? — удивилась я.
— Льстило. Нет, точно пиво в голову ударило, раз я решил об этом сказать. Ты, такая умница, отличница, красавица…
— Угу, спортсменка и комсомолка…
— Вот-вот. И дружила со мной.
— И что тут такого? — я подняла брови. — Ты хочешь сказать, что ты не красавец?
Сашка поперхнулся пивом.
— Кр-р-р… ну, может быть. Тебе виднее.
— Вот-вот, — передразнила его я. — Ты очень красивый, гораздо красивее меня. И умный, ты всегда соображал отлично. И закончил институт с красным дипломом, как и я!
— Если бы не ты, Стась, я бы никакого красного диплома не получил.
— Не прибедняйся. Ты, конечно, ленивец, но не до такой степени. И не идиот. И вообще, — я фыркнула, — ты специально, что ли? Хочешь, чтобы я тебя хвалила?
Лебедев посмотрел на меня с пьяной укоризной во взгляде.
— Это я тебя хвалю, дурочка. Льстила мне твоя дружба! И сейчас льстит. Что ты меня, дурака, равным себе считаешь.
— Ты меня сам только что дурочкой назвал, — не менее пьяно заявила я. — Так что… зараза к заразе не пристаёт! Ой, нет, не то…
И пока Сашка ржал, я тщетно пыталась собрать мозги в кучу и вспомнить, что хотела сказать.
— Яблочко от яблони недалеко падает? Нет, не то… А, во! Скажи мне, кто твой друг! Точно!
— Гыгыгы, — продолжал ржать Лебедев, даже похрюкивая, и я, посмотрев на него внимательно-внимательно, заключила:
— Всё! Больше не пей.
— Чего это? — он так удивился, что даже ржать перестал. — Мы только по две бутылки с тобой выпили. У меня лимит — пять!
— У нас столько нету.
— Да? — Лебедев, кажется, огорчился. — Чёрт. А я надеялся довести тебя до кондиции…
— Чего-о-о?
Сашка хмурился, явно пытаясь собрать разбегающиеся, словно тараканы, мысли.
— Ты мне как-то сказала, что если много выпить, то щекотки не чувствуешь.
— Да?!
Интересно, когда я могла это сказать?!
— Точнее, чувствуешь, но не щекотно.
— Да?!
— И я хотел проверить, — Сашка отставил в сторону свою бутылку, отодвинул пачку с чипсами подальше на край стола и пересел ко мне вплотную, — сколько тебе нужно выпить, чтобы ты перестала чувствовать щекотку!
— Точно больше… А-а-а-а-а-а-а!!!! Прекрати-и-и-и!!!!
Больше я ничего не смогла сказать. Только выла, пищала, захлёбывалась, заикалась… ну, и что там ещё обычно делают люди, когда их щекочут? Как с меня в это время очки не свалились, даже не представляю…
И неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы я, как-то особенно резко не попытавшись убежать от Лебедева, не развернулась неудачно, почувствовав дикую боль в плече.
— Ы-ы-ы-ы! — прорыдала я, падая лицом в диван.
— Стась?.. Стась, ты чего?..
Блин, больно-то как!!!
— Сашка! Гад! — заныла я. — Вечно ты надо мной издеваешься!
— Стасенька… — Лебедев попытался меня обнять, но я дёрнулась и зашипела — в правом плече мышцу будто выкручивало.
— Не трогай! Мышцу потянула… Чёрт бы тебя подрал с этими щекотушками!!!
— Так. — Сашка встал с дивана. — Лежи. Я сейчас принесу мазь хорошую, у меня есть. Разотру тебя. Не двигайся только.
Да я даже если бы захотела — не смогла бы двинуться…
Лебедев прибежал минуты через две, когда я уже почти остыла и перестала на него злиться. Правда, от боли в плече меня это не спасло.
— Стась, тебя надо чуть приподнять, в такой позе мазать неудобно. Сейчас я диванную подушку положу, помогу тебе привстать, ляжешь на неё. А! И надо блузку снять.
Разоблачаться мне не хотелось, но ещё меньше мне хотелось ругаться с Сашкой. Поэтому я молча села — не без помощи Лебедева, конечно — расстегнула блузку, сняла её и попыталась положить на спинку дивана, но скривилась, вновь ощутив боль в плече.
— Дай. — Сашка отобрал у меня блузку, кинул куда-то за спину. — Теперь ложись.