Мелодично журчит ручей, его берега выложены гладкими камнями. Он стекает в неглубокий пруд, огражденный каменной оградой в самом центре парка.
Отсюда видно глинистую дорожку, уходящую на невысокий холм, откуда открывается широкий вид на черепичные крыши Инсбрука и горы, стягивающие горизонт своими дымчатыми вершинами.
Здесь тихо и хорошо. Я люблю уходить сюда, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Но самой гулять получается редко.
Муж не любит отпускать меня одну, поэтому со мной ходит то ли Крис, то ли кто-то из помощниц фрау Эльзы. Алекс часто ходит со мной, но он догадывается, что не самая лучшая для меня компания, поэтому просто идет следом.
Он бы меня вовсе запер во дворе дома, но спасает наш ребенок. Мне нужно больше двигаться. Просто свежего воздуха мало, об этом сказал врач, наблюдающий мою беременность.
Мы уже посетили местную клинику, выбрали врача и встали на учет по беременности.
Алекс сразу заявил, что он идет со мной и что это не обсуждается. При этом у него был такой вид, чтобы я понимала — он будет отстаивать свое право до конца.
А я и не думала возражать. Но видела, он этого ждал. И боялся.
Весь напрягся, сжал кулаки так, что на руках вздулись вены. На виске запульсировала голубая жилка. Кулаки он спрятал в карман, чтобы я не догадалась, но я все видела.
— Конечно, ты имеешь право со мной пойти, ты же мой муж, — ответила я.
Не знаю, почему я не сказала, что он еще и отец. Наверное, просто потому что мне все еще сложно это принять. Перестроиться.
И дело не в другой ДНК, хотя история, которую рассказал Алекс, звучит как из шпионского боевика. Он говорит, это временно, действие препарата пройдет, и его снова можно будет идентифицировать и с Крис, и с нашим ребенком.
Как будто я ему не верю.
Верю. Разве мог кто-то другой с таким напряжением в глазах следить за экраном монитора? Отвернувшись, быстрым движением проводить тыльной стороной ладони от скулы к виску? Так бережно прикасаться к моему животу своими грубыми шершавыми ладонями?
Только для меня отец моего ребенка по-прежнему ТОТ, другой Марат. А Алекс — это Алекс. И я ничего не могу с собой поделать. Хоть и позволяю Алексу все, что касается малыша.
Прикасаться к нему, гладить, целовать, разговаривать.
Даже петь. Несмотря на то, что у Алекса ужасный слух, и петь он совсем не умеет.
Но он старается, и это выглядит очень забавно.
На этом все. Что касается меня, я больше не позволяю ничего.
Мы спим в одной постели, он даже может меня обнять, но только живот. Кроме того единственного спонтанного секса между нами больше ничего не было. И это охлаждение наверняка заметно со стороны.
Кристина на меня злится, она сразу приняла Алекса как отца. Они иногда даже ругаются, когда она по ошибке хочет назвать его «па» или заговорить по-русски.
А мне нет. Мне не хочется.
Внутри меня будто свернулся кокон. В этом коконе мой ребенок и все прошлые чувства к его отцу. А то, что есть сейчас — к новому мужчине, в котором порой прорывается что-то старое. Как те же сжатые кулаки в кармане. Или стиснутые до скрежета зубы.
Меня качает на эмоциональных качелях. Я то принимаю его, то нет.
Не могу разобраться в своих чувствах, поэтому и ухожу в парк, чтобы побродить там, где пахнет мокрой корой, прудом и тишиной.
— Лиза, ты здесь? — меня окликает муж, я оборачиваюсь. Он запыхался, и я на секунду любуюсь красивым мужчиной, который быстрой походкой идет ко мне по парковой аллее. На миг сердце сжимается. Может, если бы мы встретились при других обстоятельствах, я бы влюбилась до чертиков. — А я уже весь парк обошел. Привет.
Алекс наклоняется, чтобы меня поцеловать. Послушно подставляю ему щеку, но сегодня у моего мужа другое настроение.
Он берет мое лицо в ладони, поднимает выше. Рассматривает. И я его рассматриваю.
В сотый раз поражаюсь, как можно было так перекроить лицо и получить то, что я сейчас вижу перед собой.
Да, осталось несколько шрамов, но ведь Алекс Эдер попал в автомобильную аварию, ему лобовым стеклом посекло лицо.
Только это объяснение логично лишь для таких простодушных дурочек как мы с Крис. Шрамы спрятаны над бровями. Несколько в височной части. Есть один на подбородке, но он его не портит, наоборот, утяжеляет челюсть.
Теперь я понимаю, для чего это было сделано. Настоящий Алекс Эдер был утонченнее, мягче. И его облику следовало придать черты лица тяжеловеса Марата.
— Я соскучился, — говорит Алекс хрипло, тянется губами и целует.
Я вяло сопротивляюсь, но он настойчиво проталкивается и получает свой глубокий поцелуй.
Я тоже скучала. Провожу рукой по густым темным волосам. Это то, что у них осталось общего. Просто Марат стригся короче, а у Алекса короткий ежик только на затылке.
— Как прошла встреча? Как Демид? Арина еще не родила? — пробую съехать с темы о нас на нейтральную, но муж не теряет волну.
— Все хорошо, — не выпускает мое лицо, ловит руку, прижимает к губам. — Ты меня и сегодня будешь мариновать, малыш? Я уже заебался, давай поговорим. Здесь никто не услышит, птички, рыбки… Скажи прямо, ты меня разлюбила?
*Герой книги «Порченая»
Глава 34
Алекс
Спросил, и думаю, нахуя? Придурок…
Что это меняет?
Вот сейчас она скажет «Да, разлюбила», и что? Я ее отпущу?
Да хер там. Ни за что не отпущу.
Никому не отдам. И дело не только в ребенке.
Вообще не в ребенке. Ясно, что даже если она меня пошлет, я все равно останусь отцом нашего ребенка. Лиза не станет включать тупую гордость и выделываться.
Но в том-то и дело, что сейчас меня не это волнует.
Смотрю на серьезное личико, которое держу в руках, и по груди проносится настоящий тайфун. Который ломает и скручивает так, что ребра трещат.
Мысленно прошу ее
Только не говори «Да», малыш. Только не говори. Лучше нахуй пошли. Разозлись, отбрось руки, наори. Только не смотри так серьезно, как школьница на экзамене, которая обдумывает как правильнее ответить на вопрос, ответ на который она выучила наизусть…
— А ты хочешь знать правду? — спрашивает меня моя серьезная жена.
Нет, блядь, уже нет.
Особенно когда ты так хмуришься. Но задний ход уже включать поздно. Тут только выслушать ответ и отползать с минимальными потерями.
— Мне уже страшно, — пробую пошутить, но все-таки отвечаю. — Да, хочу.
— Тогда сначала ты мне скажи правду. Ты бы ко мне вернулся через сколько там лет после того, как все улеглось? Только честно?
Вглядывается мне в глаза, пытается разглядеть там ответ.
Можно сказать «Да, конечно, малыш! Даже не сомневайся!». Сгрести ее в охапку, как я уже делал, свести к дебильной шутке, только…
Нихуя это не работает. Она будет продолжать вариться в своих сомнениях и частично будет права.
— Пойдем, сядем, — предлагаю ей, показывая на лавочку, — там и поговорим.
Тяну ее за руку, Лиза послушно идет за мной. Я сажусь первым, у меня теплое пальто, зад не замерзнет. А ее сажаю себе на колени, крепко обняв руками.
Она все равно тоненькая и стройная, только живот впереди торчит как мячик. А так это все тот же мой Стебелек.
— Говори сначала ты, — предлагаю ей, — почему ты уверена, что я бы за тобой не вернулся? Ты же ведешь со мной мысленные многочасовые диалоги? Предлагаю их все озвучить адресату, который сейчас сидит перед тобой.
Она упирается мне руками в плечи и упрямо поджимает губы. Судя по вздернутому подбородку, с монологами я попал в цель.
— Ты сказал, что дал мне полную свободу, — начинает медленно. — Разве это не означает, что такую же свободу ты оставил и за собой?
Задумываюсь буквально на доли секунды.
Можно солгать, но я сейчас я чувствую, что Лиза не то, что открылась мне. Нет, слишком много чести. Но она приоткрыла створки своей ракушки, в которой все это время от меня пряталась.
Я держу ее в руках, буквально кожей ощущая, что она вся как оголенный нерв. И любая моя ложь, даже простой стеб будет как наждачка по нежной беззащитной плоти.
Поэтому лучше правда. И я хуярю этой правдой самого себя в первую очередь.
Не одна моя малышка вела сама с собой эти ебучие мысленные монологи. Я тоже давно самого себя разложил и расчленил.
— Ты все правильно говоришь, малыш. Я тогда ни в чем не мог поклясться. Я мог сдохнуть в любой момент — все эти люди, которые были заняты в цепочке… Что такое человеческий фактор? Каждого из них можно было перекупить. Одна инъекция, и меня бы похоронили вместе с настоящим Алексом. Никакого обмена. Когда мне вводили наркоз, я ставил восемьдесят процентов против двадцати, что я из него не выйду. И у меня не повернулся бы язык никого осудить, малыш. Просто в нашей среде выигрывает тот, кто платит больше. Я до сих пор считаю, что мне повезло.
Лиза смотрит на меня расширенными от ужаса глазами.
Глажу ее по руке. Да, малыш, я не хотел тебя лишний раз пугать. Но если я начну подбирать слова, между нами опять останутся недомолвки. Поэтому постараюсь покороче, но правду. Как ты и просила.
— Все это было очень грязно с самого начала. Только это не началось сейчас, малыш. Моя жизнь была такой. Кристина знает. Ее это тоже коснулось. Папа, который прячет дочку в багажнике, это не тот отец, которого бы я желал нашему ребенку.
— Хочешь сказать, что у тебя появился шанс все изменить, начать заново? — спрашивает моя девочка, поднимая на меня глаза.
Хочется ответить «Да», но я удерживаюсь от малодушной лжи.
Заодно прячу замерзшие ладошки себе под пальто, где свитер.
— Скорее, мне не оставили шанса поступить иначе, Лиза, — вот так будет правильнее. — А теперь давай откатаем наши отношения в ту крайнюю точку. Я на тебя запал. Я потерял голову. Я влюбился в тебя. Но тащить тебя за собой в неизвестность я не мог себе позволить. Посвящать вас с Кристиной в тот тайный план было не просто рискованно, а недопустимо. Мне никто бы не позволил, в нем было замешано слишком много людей, и это не мой бизнес. Это целая система.