— Серафиму-то видел? — спросила бабка Парашкева.
— Встретил сейчас, — ответил Денис и сказал отцу: — Ты что, кум, совсем озверел, что ли? Ты что с Серафимой-то делаешь? Ты смотри! — Денис стукнул кулаком по столу. — Я не погляжу на тебя. Ты знаешь, я никого не боюсь.
— А я?! — захрипел отец и встал с ножом.
Денис продолжал сидеть, будто и не видел ножа в руке отца.
— Ты же ее совсем в старуху превратил, — спокойно сказал Денис — Ты бы радовался, дурак. Досталась гадине виноградина. Да, видно, весь ум у тебя отшибло. А ведь когда-то хороший мужик был.
Отец сел, положил нож.
— Что и говорить, — ответила Денису вместо отца бабка Парашкева. — Худо ей сейчас, Серафимушке-то нашей. С мужиком-то хлопот больно много. При мужике-то не побалуешь, знамо дело.
Бабка Парашкева всегда науськивала отца на маму.
— А что ты, старая, понимаешь?! — грубо спросил Денис и посмотрел на бабку Парашкеву в упор.
— Да нет, я ведь ничего не говорю такого-этакого, — начала изворачиваться та. — Я ведь говорю о чем? За овин да за бабу не закладывайся. Овин сгорит, а баба согрешить может. Рази не так?
Денис смотрел на нее с ненавистью и злобой.
— Я ведь о чем говорю, Денисушка? О том, что не верь коню в холе, а бабе в воле. Рази не так?
— Какая же ты гнида, бабка Парашкева, — сказал Денис — Видно, могила и та тебя не исправит.
— Уйди, мать, — произнес отец.
Прежде чем уйти, бабка Парашкева торопливо начала говорить, опасаясь, что отец заставит ее замолчать:
— Чего уж хуже, коли баба волю взяла.
И долго со значением посмотрела на отца. Того передернуло.
— Уйди, карга старая! — вскричал он. — Без тебя тошно!
Бабка Парашкева пошла за печь. На ходу ворчала и даже за печкой что-то еще говорила.
Отец, лишь бы только не молчать и будто извиняясь перед Денисом, произнес:
— Баба, она ведь человек рази!
Но Денис не ответил. Посидел еще молча и встал:
— Ну, я пойду.
Отец поднялся, подал руку. Денис сказал:
— Я тебе что скажу, Егор Ефимович: береги Серафиму. А старуху свою полоумную попридержи. Разве ты не знаешь, что каждый за счастье считал бы такую-то бабу иметь? Не скрою, уговаривал ее уехать со мной. Так не хочет ведь. А я бы взял. Досталась она тебе, так радуйся. Не каждому такое счастье-то выпадает. Видишь, как оно мимо меня-то прошло.
Денис отошел к дверям, поклонился в пояс всем и вышел. Отец долго ходил по избе. Когда ложились спать, он спросил:
— Ты спишь, бабка?
Бабка Парашкева от неожиданности вскочила на ноги:
— Нет, Егорий.
— Так я тебе вот что скажу, коли не спишь. Ты что это, бабы говорят, Серафиму-то по всей деревне поносишь? Ты своим помелом-то не очень мети. Всякий дом потолком крыт. Будешь выносить из избы, язык оторву. Не посмотрю, что ты мне мать родная. А с Серафимой мы как-нибудь сами разберемся. Поняла, старая?
Бабка Парашкева услужливо ответила:
— Поняла. Я все поняла, Егор Ефимович. Все поняла, как есть.
Вскоре стало известно, что Денис Тимофеевич Устюжанин назначен начальником уездной милиции в селе Верхобыстрице в двадцати верстах от Большого Перелаза, а потом стал там же председателем рика.
Долго мама находила утешение в молитвах.
— Господи, на всем свете разве найдется человек, кому бы я могла излить свое горе? — бывало, скажет она.
Я подскакивал сзади, обнимал и говорил:
— А я?!
И тут мама преображалась. Она всегда такая. Чем глубже страдает, тем больше старается казаться веселой на людях.
— Да, только ты! Ты один! — говорила она и целовала меня.
Кончилось детство. Когда я учился в девятом классе, стало известно, что Дениса Тимофеевича Устюжанина сняли с должности председателя рика и посадили. Вначале толком никто не знал, за что. Потом из Верхобыстрицы, как снежный ком, пошли слухи один другого страшнее: сорвал в районе хлебозаготовки, выступил против линии партии, замешан в правом уклоне, защищал врагов народа. Скрыл и хранил георгиевские кресты, которыми был удостоен за веру, царя и отечество, — значит, ждал возврата. Денис исчез, будто в воду канул. Аксинья умерла. Ходили слухи, что отравилась. Накануне войны Денис был освобожден, работал на Балахнинском бумажном комбинате, а с началом войны добровольцем ушел в морскую пехоту, хотя лет ему было порядочно. Но, видно, был еще здоров. На фронте был командиром роты. Опять три ранения, из них одно тяжелое, два ордена.
Но увидеть Дениса все эти годы мне не пришлось, и он постепенно выпал из моей жизни.
Прошло много лет, по существу вся жизнь. В 1958 году я получил письмо из деревни. Тяжелобольной отец просил приехать, чтобы попрощаться. У него было предчувствие, что он вот-вот умрет, что действительно и произошло вскоре.
К тому времени мама уже год как умерла. Братья Санька и Василий погибли на фронте. Егор Житов, первый председатель колхоза, умер. Вася Живодер спился и замерз осенью в год, когда кончилась война. Отец тяжело и долго болел, ему шел семьдесят первый год.
Когда я приехал, отец был слаб, оброс и опустился. Я сходил в парикмахерскую и привел мастера. Потом пошел в больницу и вернулся с врачом. Отца побрили и осмотрели, выписали лекарство. Он воспрянул духом. Я собирался уезжать.
В обед Лида, моя младшая сестра (отец доживал свой век в ее семье), подала на стол. Мы с отцом и зятем сели. В это время, широко распахнув дверь, в комнату ворвался Ефим, Лидин сын, беловолосый мальчик пяти-шести лет, и таинственно, как это умеют дети, произнес:
— Ма-а-ама!..
Лида повернулась на возглас сына и тревожно спросила:
— Чего тебе, Ефимка?
— Мама, пойдем со мной, — Ефим дергал Лиду за подол платья. — Пойдем, мамуля, там какой-то старик. Спрашивает, где живет бабушка.
— Какая бабушка?
— Бабушка Серафима.
Отец испуганно встал из-за стола, спросил:
— Кого это бог послал?
В открытую дверь вошел высокий старик с огромной седой бородой, с живыми, мягкими, привлекательными глазами и горбатым тонким носом.
— Войти-то можно?
Что-то в сердце моем дрогнуло. Отец бросился к старику.
— Денис?! — выкрикнул он. — Денис Тимофеевич?! Заходи, кум, заходи, гостем будешь.
Денис Устюжанин расцеловался с отцом, выпрямился и церемонно, по-старомодному, низко, в пояс поклонился. Потом вынул платок из кармана и тщательно отер лицо, которое было мокрым от слез.
— Хлеб да соль, как раньше говорили, — сказал он.
Отец посадил его рядом и начал что-то говорить о погоде, о плохой дороге. Денис не слушал его.
— Так что, значит, — сказал он, будто продолжая начатый разговор, — Серафима-то умерла? А я-то сколько верст отшагал, надеявшись. Поди, двадцать будет. Попрощаться хотелось. Выходит, опоздал.
— Прошлым летом похоронили, — ответил отец. — Поторопилась, как видишь…
— Да-а-а, — протянул, ни к кому не обращаясь, Денис — Не успел, значит. А хотелось повидаться под конец-то. Не поверишь, кум, места не мог найти себе. Вот увидеть, и все. Приехать бы — никто не везет, не по дороге. А пешком идти страшно. Умру, думаю, в дороге. А нынче решил: лучше умру, но попрощаюсь. Кто знает, может, там и не встретимся.
Они сидели с отцом, обнявшись, и плакали.
— Дак ведь, кум, я вижу, ты Ефима-то моего не узнал? — спросил отец.
— Ой, не узнал, — заохал Денис, — Ефимку не узнал. Вот старый мерин — друга своего первого не узнал.
Я вышел из-за стола. Денис обнял меня, похлопал по спине, по плечу.
— Ты погляди-ко, Егор Ефимович, человек-то какой стал — я те дам. В городе, видно, живешь?
— В городе.
— Все в город нынче ушли.
Стояли, молчали.
— А мать-то когда последний раз видел?
— В позапрошлом году.
— Приезжал хоронить-то?
— Не успел.
— Вот ведь жизнь какая пошла — похоронить мать родную недосуг.
Отец поддержал:
— Не говори, кум.
Вскоре Денис заторопился:
— Мне ведь засветло до дому надо добраться. Не люблю ночью ходить. Боюсь.
Когда прощались, отец и Денис поцеловались и оба всплакнули. Я хотел проводить Дениса, но он не разрешил:
— Уж очень у нас грязно кругом. Я и один пройдусь.
Я вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, как будет уходить человек, которого так любил в детстве.
Когда прощались, я, чтобы скрыть волнение, улыбнулся. Денис посмотрел на меня.
— Вот и у нее улыбка такая же была, как у тебя сейчас. Ты представить себе не можешь, Ефим Егорович, какие у матери твоей глаза были. За пятерых на мир-то глядела.
Снова попрощались.
— Ну и ладно, — сказал Денис — Такую даль недаром, значит, прошел. Уж больно ты на Серафиму похож. Будто с ней повидался.
Денис легко спустился с крыльца. Поднял в прощальном салюте руку, произнес:
— Ну, так что же, может, еще увидимся? Хотелось бы. Сердце-то старое, а всё надежды какие-то, Ефим Егорович.
Он шел по улице, не глядя по сторонам. Дойдя до крайнего предела душевных страданий, он забыл о всякой осторожности и не обращал никакого внимания на встречающихся людей.
Машина торопливо проскочила мимо, обойдя его стороной, и водитель погрозил кулаком, но Денис не заметил. Я смотрел на удаляющегося от меня старика, и воспоминания воскрешали во мне былые волнения и радости. Я оглядывался на далекое прошлое, и оно принимало другие формы и содержание в моем воображении. Я наделял его небывалой красотой. Та жизнь казалась мне легче, радостнее и красивее, чем она была на самом деле. Неграмотные, забитые, задавленные трудом и лишениями деревенские мужики и бабы, казалось, воскресали в моей душе иными. Они были яркими, чистыми. Я понимал и оправдывал их. Именно возле этих далеких людей родились в моей голове первые мысли, открылись первые задачи начинающейся жизни, мою душу пронизали первые надежды, опасения, радости и разочарования.
В этот миг солнце, будто сочувствуя моим мыслям о прошедшей любви, зашло за тучу, и я увидел, как яркий солнечный след бежит по земле, освещает Дениса и уходит, оставляя его в своей широкой тени, чтобы снова прийти и осветить. На дороге не было никого. Спокойствие и безмолвие словно сосредоточились на нем, и он величественно нес их в себе. Блаженная полнота чувств, которая редко посещает человека, охватила меня. Я думал: был ли он счастлив, этот человек, который любил мою маму, ту женщину, которая была лучше всех? Я думал: где источник того огня, которым горит влюбленный человек, излучающий вокруг себя сияние, выделяясь из всех?